Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 20)
Спускаясь в метро, я встретила мужчину в противогазе — и не того типа, о котором говорил Виктор. Этот противогаз был устроен затейливее, у него на носу, на рту и на обеих щеках были круги, причем круг слева был в два раза больше остальных и выглядел как зоб. На мужчине был красный шелковый галстук и костюм словно только что из химчистки. Выглядел он пугающе, люди останавливались и пялились. Некоторые, возможно, не слышали утром новостей, а те, кто слышал, гадали, не добавили ли потом еще чего-то. И раньше уже предупреждали, что могут понадобиться маски или противогазы, но взаправду раздавать их стали впервые, и у всех, конечно, нервы были на пределе. Внизу в метро я заметила, что несколько человек уже сходили в центры выдачи и несли свои противогазы в картонных коробках. Я подумала, не зайти ли за нашими, но и так уже опаздывала на работу, а первую за день экскурсию я люблю больше всего. Через окна в потолке на мадонн и святых падает мягкий свет.
На утренней экскурсии у меня было всего пять человек: супружеская пара из Техаса, мать с дочерью из Мюнхена и виолончелист по имени Пол. У него были красивые руки. Я это заметила, когда он коснулся собственного лба. Все немного нервничали, так что первые несколько минут мы обсуждали новости приглушенным голосом, которым люди обычно разговаривают в музеях. Когда группа маленькая, я обычно спрашиваю гостей, чем они интересуются, и стараюсь подстроить экскурсию под их интересы. У мужчины из Техаса на мизинце было золотое кольцо, и он сказал, что очень любит Ренуара. Произнес он эту фамилию как «Рин-ваар», а его жена согласно кивнула.
Пола интересовала фотографическая коллекция музея, так что начала я с зала с работами Уокера Эванса. На меня всегда производила сильное впечатление сдержанная и строгая красота его фотографий. Он фотографировал людей, живущих в тяжелых и безнадежных обстоятельствах, и делал это с такой четкостью и отстраненностью, будто снимал старую вывеску. Почему-то дух захватывает от такого, от холодной ясности при полном отказе от сочувствия. На другом конце зала было несколько фотографий Дианы Арбус, и я решила показать группе и их тоже, чтобы они познакомились и с другой противоположностью, с фотографами, которые до пугающей степени отождествляют себя со своими субъектами. Я сказала им, что только Арбус, похоже, ощущает их печаль — все ее субъекты, близнецы и тройняшки, дети-парии, странные парочки, бродяги, трансвеститы и фрики как будто смотрят на нее саму печально, словно перед ними что-то более мрачное и тревожное, чем их собственная судьба. Иногда так получается, если обстоятельства удачно сложатся — начинаешь говорить и узнаешь нечто, чего и не ждал услышать в собственных словах.
Я дала группе какое-то время молча посмотреть на ребенка, сжимающего игрушечную гранату, и на старуху в инвалидной коляске, которая закрывает лицо маской ведьмы. Я немножко беспокоилась насчет реакции мужчины из Техаса, но переживала я зря — он очень заинтересовался, подходил к снимкам поближе и сосредоточенно щурился. Пол в конце концов вернулся к работам Уокера Эванса. Глядя на его руки, я невольно думала о невероятно тонкой работе. Я вспоминала того человека с самолета, врезавшегося в обледеневший Потомак, у которого в кармане нашли фотографию его любимой женщины и ламинированные крылья бабочки.
До Виктора я всегда встречалась с мужчинами своего возраста. Мне уже трудно вспомнить, какие они были, какая гладкая у них была кожа и как, когда я раздевалась, они словно бы испытывали благодарность. Мне трудно даже вспомнить, как это я была женщиной, которую они любили, для которой только открывался мир. Женщиной, которая не являлась в каком-то смысле отражением Виктора. Когда я с ним познакомилась, я была практически девчонкой. Он показался мне сильным и совершенно замечательным человеком, завершенность давала мне опору и позволяла насладиться постоянством формы.
Пока я обедала, в комнату для персонала вошла одна из экскурсоводов, Эллен, худая и с длинной шеей. Она уже забрала свой противогаз и в шутку его надела. Она наклонилась прямо ко мне, как техасец к снимкам Арбус, и посмотрела на меня через глазные отверстия. Я игриво взвизгнула, но вообще-то выглядела она как огромный богомол, и от этого жутко становилось. Эллен захохотала, а резиновый загубник ловил и глушил этот звук. Потом она сдвинула противогаз на макушку и доела свой сэндвич с тунцом, а глазницы противогаза слепо смотрели в потолок. Иногда мы с Эллен разговариваем об отношениях. Ее бойфренд занимается скалолазанием, называет ее Лу, и его как-то арестовали за перепродажу билетов на «Риверданс». Она говорит, что мне повезло, что у меня мужчина с таким утонченным вкусом, посвятивший свою жизнь исследованию идей.
Чувство юмора у Виктора тоже необычное. Он медиевист, и это само по себе кое-что говорит о его вкусах, но тут еще надо добавить, что диссертацию он писал о системе наказаний в Бургундии тринадцатого века — и вот тут уже начинаешь понимать, что именно может счесть смешным человек вроде Виктора. Когда мы только начали встречаться, его черный юмор казался мне очаровательным. Это привлекало внимание к нашей разнице в возрасте, так что я могла спокойно взять на себя роль наивной неиспорченной юной девушки. Скоро Виктору будет сорок пять. Когда он не бреется, некоторые волоски у него в бороде седые, и иногда, лежа с ним щекой к щеке, я все еще ощущаю прилив благодарности и люблю его как никогда сильно. У меня есть ощущение, что Виктор отгораживает меня от какой-то отдаленной беды, что именно его присутствие меня защищает. Я сворачиваюсь у него в объятиях как кошка, а когда он спрашивает, почему я такая ласковая, я только улыбаюсь и трусь веком о его приятно колючий подбородок.
Последняя экскурсия в музее заканчивается без четверти пять, я беру пальто и выхожу на улицу. Часы перевели уже неделю назад, а я все никак не привыкну к тому, что темнеет так рано. В первый день после внезапного наступления темноты мне даже больно становится. Слегка подташнивает, когда вдруг тебе напоминают о бесшабашной власти времени, о потере ориентиров в мире, с размерами которого ты вроде бы освоился. Назад я не торопилась. Я представила себе, как Пол занимается где-нибудь в пустой аудитории. В парке народу было меньше обычного, но бегуны все еще бегали, набирая скорость под голыми деревьями, растущими вокруг водоема, а свет фонарей бросал отблески на отражатели у них на кроссовках и одежде.
Центр распределения в нашем районе находился в начальной школе на тихой улице, в основном застроенной городскими особняками. Окна были украшены вырезанными из бумаги индейками и пилигримами. Когда я подошла, то увидела, что люди деловито входили и выходили, некоторые собирались кучками на ступенях, чтобы поделиться известной им информацией. Судя по тому, что я успела расслышать, пока шла внутрь, информации было не так чтобы много. На работе я слышала разные версии — мужчина из Техаса думал, что на атомной станции что-то расплавилось, а Эллен уверяла, что исчез самолет-опыливатель из Колумбии, — но особого доверия все это не внушало. Странно, конечно, что никто не объяснил, зачем вдруг понадобились противогазы и почему город к этому готов и маски нашлись для всех. Но я решила, что на то есть причины. Виктор говорит, я слишком мало задаю вопросов. Он сказал, что я принимаю все вокруг себя как данность и не протестую. В первый раз он ко мне обратился на полях сданного мной эссе. «Ваши аргументы не вполне ясны, — написал он. — Зайдите ко мне».
Противогазы раздавали в одной из классных комнат. У раздатчиков был список всех проживающих в районе, и когда я отстояла в очереди для лиц с фамилиями с J по P, пришлось объяснить, что я хочу забрать еще маску для Виктора Ассулена и нельзя ли ее как-нибудь получить, не стоя в очереди с A до F. Среди волонтеров, работающих на другой стороне барьера из детских парт, произошла небольшая бюрократическая суматоха, но когда я показала им удостоверение личности с таким же адресом, как у Виктора, они во всем разобрались, и женщина в велюровом спортивном костюме протянула мне две коробки. По пути на улицу я остановилась и улыбнулась девочке в балетках, которая прыгала по коридору, а потом снова подняла голову и заметила записку на доске. Изящным учительским рукописным курсивом там было написано: «В понедельник сдать предсказания на будущее». Я засмеялась было, но взяла себя в руки, когда обернулась и увидела обращенный на меня серьезный взгляд маленькой пророчицы в потертых балетках.
Если спросите Виктора, он вам расскажет, что в Средневековье было гораздо больше страстей, чем сейчас. Кругом были невероятные контрасты и бурные конфликты, и это давало жизни волнующую мощь, которую не может принести порядок. За бутылкой вина Виктор охотно расскажет, подробно и с волнением, что сейчас все стремятся исключительно решать конфликты. Люди хотят пожать друг другу руки и прийти к общему решению, хотят терпимого отношения ко всем точкам зрения — лишь бы эти точки зрения выражались должным порядком. Виктор, конечно, не мечтает нас всех отправить обратно в тринадцатый век и чтобы мы там лихорадочно веселились на публичных казнях. У него прекрасно развито нравственное чувство. Но он отказывается принимать систему, рассчитанную на то, чтобы исключать конфликты и протискивать нас всех, как толстуху в замочную скважину, в направлении стабильного среднего показателя. Именно так и сказал — как толстуху в замочную скважину.