Нико Кнави – Отделенные (страница 15)
– Известно, кто в Младшей палате предложил эти поправки?
– Откуда, милорд? Я только сегодня это увидел. Можно, конечно, разузнать…
– Не можно, Эамонд, а нужно!
Старик кивнул. И почему-то Эйсгейр не сомневался, что разведчики расплылись куда надо еще до этого разговора – Эамонд, несмотря на возраст, все делал быстро.
– Опивки тухлые, я должен был уже прочитать это! – произнес рыцарь, барабаня пальцами по стопке листов.
Изменения закона обсуждались в государственном совете прошлой осенью, а полгода назад Младшая палата представила подготовленный список поправок и дополнений. Полгода! А Эйсгейр до сих пор не нашел времени выяснить, что же там напридумывали благородные господа. Хотя, как он подозревал, никто не нашел: следующий совет состоится лишь в первый месяц осени.
«Эамонд, Эамонд, – подумал рыцарь, – что бы я без тебя делал…»
– Позвольте спросить, милорд. По какому вопросу приглашена магистр Ни́рия?
– Нирия?
– Видел ее выходящей из зала с порталом. Ее просили подождать, пока милорд не закончит встречу с наместником.
– Я ее не приглашал, – ответил Эйсгейр, удивленно хмурясь.
Глава 3. Перемены
Легкий снег пушистой пенкой укрывал и лощину, и все вокруг. Близилась настоящая зима.
Сидя на камне у ручья, я закручивала потоки в водяные вихри. В них попадались аксольки и умильно там барахтались, дергая лапками и выбулькивая воздух с водой сквозь тонкие жабры, ярко-красным чепчиком окружавшие голову. Скоро совсем похолодает, и они уснут до самой весны.
Я выловила крупную аксольку, и она, почувствовав тепло, мгновенно прильнула к руке. Четыре перепончатые лапки обхватили пальцы и ладонь, хвост обвился вокруг запястья. Аксолька сложила прозрачные спинные плавники, которых в воде было совсем не видно, и надулась от удовольствия. Если прислушаться, слышно, как шуршат чешуйки от дыхания.
– Вот попадешься зубастому – и останутся от тебя одни плавники.
Уму непостижимо, но мар-даан-лаид ели аксолек. Точнее, щенки. Когда молодняк не мышковал, то совершал набеги на ручьи. Ловить рыбу у них не всегда получалось, но аксольку-то поймать проще простого. Как можно есть таких премилых созданий? Но у волков другие представления о красоте и милоте. Я вот для них странное неуклюжее существо без капли изящества.
– Лизни его!
Я чуть не улетела в ручей к аксолькам. Полностью оправдывая свое имя, ко мне подкралась Бесшумные Лапки и перепугала до смерти.
– Предки великие, Лапки!
– Сначала лизни, а потом ешь.
– Не хочу я есть аксольку. Посмотри, она же такая милая.
– Это он. Зачем тогда поймала?
– Ну, просто… Полюбоваться.
Волчица дернула ушами, выражая крайнее удивление.
– Любоваться надо мной. Или Старейшиной. Лизни на всякий случай!
Шутница-затейница…
– Зачем?
– Ой, бесшерстная, ничего ты не понимаешь!
Широкий с черными пятнами язык скользнул по улыбающейся мордочке аксольки, и та удивленно заморгала: что это такое сейчас случилось?
– Ну вот. Не превратился. Значит, можно есть.
– Не превратился в кого?
Я присмотрелась к моргающей аксольке. Неужели она, точнее, он с подвохом?
– В Хррккла.
– Кого?
– Ну это… Переводится как «дивный волк», наверное. Легенда такая. Жил-был на свете волк, мамочки, какой распрекрасный. И шерсть-то у него самая густая, и когти самые острые, и хвост самый красивый, и лапы самые мощные, и клыки самые крепкие. Ну и всякое такое. Вот только был он гордый и жестокий. Закон не соблюдал, Старейшин не слушал, щенков калечил. В наказание Небесный волк превратил его вот в это недоразумение, сказав, что булькать ему в реках, пока он не смирит свою гордыню и какая-нибудь волчица не полюбит его. – Тут Лапки закряхтела. – Ну, или пока кто-то его не сожрет.
Последнее уж точно отсебятина, а не часть легенды.
– И поэтому вы облизываете аксолек перед едой?
Ой, смехота…
– Только девочки. Ну чего ты хрюкаешь! Детская забава же. Взрослые-то аксолек не едят. Мяса на клычок и плавники несъедобные. Начинай с головы. Хвост самый вкусный.
– Не собираюсь я его есть!
Волчица пожала плечами, почти как двуногий. У меня научилась, проказница.
– Отпусти тогда. Все равно, думаю, если Хррккл существовал, его давно сожрали. Старейшина, кстати, говорил, что легенда вроде как ушла к оборотням. Постой-ка… Ты глянь, у этого хррккла недоделанного след есть!
Лапки была генасом. Таких немного среди мар-даан-лаид. Ее, дочь Крепкие Когти, прочили в преемницы Старейшине.
– Пджжи, држи его, я за Стршной! – И умчалась прочь.
Когда она торопилась, то в речи начинала проглатывать гласные.
Со следом, значит? Я обратилась к силе и поискала его. И правда… Надо же, аксолька-Тварь. Звучит почти как «живой труп».
– Ну, станешь ужасным и опасным теперь, да?
Зверек булькнул, будто ответил. Невольно представились аксольки, нападающие на Тракт. Настоящее секретное оружие! Все просто сдохнут от умиления. Но если серьезно, разве аксольки могут быть Тварями? Мар-даан-лаид, видимо, такого тоже не знали, раз Лапки кинулась за Старейшиной.
Я с ними точно сталкивалась раньше. С Тварями. Иначе почему их описания из библиотечки так знакомы? Хотя, может, просто не впервые читала…
Аксольки на звание Тварей не претендовали никак: слишком мирные, они даже не всегда понимали, что можно закончить свои беззаботные дни в чьей-нибудь пасти. А Твари… Наводили страх на большинство нормальных двуногих. Ненормальные ездили по Темному Тракту, где дрались с Тварями, зарабатывая деньги собственной кровью и делая обитателей Чащ еще страшнее и сильнее.
Интересно, как быстро аксольки превратятся в настоящих Тварей, которые впадают в ярость от одного только запаха двуногих?
Не прошло и минуты, как Бесшумные Лапки вернулась. Вместе с ней к ручью пришел исполинский белый волк чуть ли не в три раза больше нее. Но Лапки еще росла, хоть и сокрушалась, что такой большой не станет. Зато будет такой же белой. Вожди мар-даан-лаид всегда белые и с голубыми глазами, даже если появлялись на свет с другим окрасом. Как рассказывал Крепкие Когти, Лапки при рождении была чернее него, а сейчас ее шерсть самая светлая среди учеников Старейшины.
– Дай посмотреть, Отделенная.
От низкого голоса белого волка по телу пробежали мурашки. Помнится, когда я впервые увидела его при свете дня, то сильно оробела. Взрослые мар-даан-лаид огромные, но Старейшина выше всех.
Я вытянула руку с аксолькой. Старейшина долго рассматривал ее, нюхал. Потом вдруг лизнул.
– Это только девочкам можно! – возмутилась Лапки.
Белый волк шикнул на нее и продолжил одному ему известным образом исследовать аксольку. На Лапки шиканье никогда не действовало как надо: волчица, упав на землю, теперь лежала и похрюкивала, прикрыв нос лапой.
– Встань!
И мы обе подскочили.
– Ты можешь сидеть, Отделенная. Это я ей.
Дальше началась волчья речь, которую я не понимала. Кое-что, конечно, различать научилась. Например, свое прозвище, которым меня называли волки. Могла понять простые фразы и сигналы для щенков. Я сама была в стае, как несмышленая двухлетка: со мной общались если не на эльфийском, то вот этими элементарными сигналами. Иногда я пыталась отвечать по-звериному, но больше забавы ради. Волки ухрюкивались от моих усилий говорить на их языке.
Старейшина что-то обсудил с Лапки и разрешил отпустить аксольку в ручей. Хрустальные плавники на миг сверкнули и исчезли. Зверюшка разом сдулась в холодной воде и, булькнув, резво поплыла против течения по своим аксолькиным делам.
– Листочек, – сказала Лапки, провожая несостоявшегося «хррккла» взглядом, – папа звал тебя на охоту.
Называть меня Листочком начала именно она. Из-за следов от корней.