Никлас Натт-о-Даг – 1795 (страница 3)
Ульхольм поставил трость на пол и начал крутить большим и указательным пальцами, точно собирался просверлить в полу дырку.
— Эренстрём… вы же знаете, Дюлитц. Уважаемый дипломат при царском дворе в Петербурге. Весьма опытный, никогда не кладущий все яйца в одну корзину. Он прекрасно понимал: его пожизненное заключение через пару лет обернется почетом и орденами. Как только юный король достигнет совершеннолетия, от Ройтерхольма останется одно воспоминание. Мокрое пятно на дворцовом паркете. Но Эренстрём есть Эренстрём; дожидаться помилования и почестей в таких условиях — это чересчур. И в обмен на кое-какие, видимо, очень важные для него удобства, он согласился пойти на уступки. Но, конечно, не предавая заговорщиков больше, чем он посчитал необходимым.
Глаза Эдмана злорадно блеснули — полицеймейстер подбирался к сути.
— И вот песенка, которую нам спел Эренстрём: осенью к вам в дверь постучал некий посредник, имя которого я называть пока не стану. Щедро заплатил — за что? Я вам скажу за что. За то, чтобы вы нашли способ переслать изменникам письмо Магдалены Руденшёльд. Замысел вот какой: она должна составить список заговорщиков. Опасная история. Многие из них даже не подозревают о существовании друг друга. Прочитают и поймут: их не так мало. Заговор обретет новую силу, а густавианская реставрация — новую надежду.
Ульхольм долил вина из графина — от длинного монолога пересохло горло. Покосился на Эдмана — тот покачал головой. Выпил и задумался — видно, пытался вспомнить, на каком именно месте оборвалась нить его рассуждений. Раздраженно почесал голову под париком.
Эдман прокашлялся и начал ритмично притопывать ногой по полу, а руками показал, будто удерживает что-то, пытаясь сохранить равновесие.
В конце концов до Ульхольма дошел смысл этих жестов.
— Итак, Руденшёльдшу временно посадили к проституткам в Прядильный дом на Лонгхольмене — не успели, видите ли, сковать позолоченную решетку для более подходящего места. В нашем королевстве, вы и сами заметили, неторопливость почитается за добродетель. Прядильный дом управляется спустя рукава, и вы сразу увидели свой шанс. То, что Руденшёльд находится именно там, дало вам возможность попытаться исполнить поручение. Мы допросили несколько пальтов и совершенно уверены: так и было дело. Впрочем, надзиратели в Прядильном доме — сборище спившихся идиотов. Непонятно, каких свидетелей предпочесть. Кое-кто сохранил остатки разума и хитрости и соврал, а остальные настолько глупы и пьяны, что вряд ли могут составить более или менее стройную картину того, что происходит у них под самым носом.
Юхан Эдман с неожиданным проворством поднялся, сделал знак Ульхольму: подождите! — и передвинул канделябр на столе ближе к Дюлитцу, чтобы лучше видеть его лицо, когда тот будет отвечать на вопрос, который собирается задать полицеймейстер.
— Итак… список с именами заговорщиков. Где он, Дюлитц?
Настала очередь Дюлитца. Он с притворным спокойствием протянул руку за бокалом и сделал несколько глотков.
У него не было ответа на этот вопрос. Вкуса вина он не почувствовал.
— Все, что вы сказали, — совершеннейшая правда. Вся страна восхищается остротой вашего ума и проницательностью. У меня нет никаких оснований отнекиваться. Но беда вот в чем: что-то пошло не так.
Ульхольм и Эдман быстро обменялись взглядами. Эдман кивнул: продолжайте.
— Я случайно нашел девицу… думаю, она единственная во всей стране, кому известен тайный ход в Прядильный дом на Лонгхольмене. Когда-то сделали для отвода грунтовых вод и осушения фундамента туннель, а потом забыли. Туннель такой тесный, что никому и в голову не придет, что через него может пролезть человек. Но девице удалось — прошлым летом она сбежала. Я уговорил ее проделать этот путь еще раз — и больше ничего про нее не слышал.
— А почему вы считаете, что она выполнила задание?
Дюлитц помрачнел. Он и сам задавал себе этот вопрос, и не раз.
— Она дала слово… Послушайте, я окружен лжецами с утра до ночи, месяц за месяцем, но ей я поверил. У нее было отчаянное положение, и я предложил ей единственный выход. На Лонгхольмене ее нет — в этом я уверен. А что касается списка — не знаю, существует ли он. Но даже если существует — понятия не имею, где находится.
Эдман подался вперед и пристально уставился на него — за много лет он научился улавливать малейший проблеск лжи в показаниях. Дюлитц спокойно встретил его взгляд. Ульхольм нервно побарабанил пальцами по столу.
— Ваши занятия, господин Дюлитц, не дают особых оснований для доверия.
Дюлитц, не отводя взгляд от Эдмана, встал и перегнулся через стол:
— Если бы у меня был этот список… неужели вы думаете, что я уже не начал бы переговоры о цене? Представьте, не выше, чем взял бы с заказчика. Даже со скидкой — снисходительность полицейского корпуса важнее. Куда важнее. — Он заставил себя улыбнуться. — И сами подумайте: если бы я уже выполнил свои обязательства и передал список заказчику, чье имя я даже не знаю, разве не заметил бы господин Эдман, с его-то известной всей стране проницательностью, некоторое… как бы сказать поточнее… некоторое шевеление в рядах густавианцев?
Эдман вновь откинулся на стуле. Углы рта сдвинулись в стороны в некоем подобии улыбки. Кивнул Ульхольму.
Полицеймейстер вздохнул и поднялся. Отряхнул рукав от несуществующей пыли.
— Ну хорошо. Мы теряем время. Найдите девчонку, Дюлитц. Она — ключ ко всей истории. Только она знает, где этот список… на сегодняшний день — важнейший документ Шведского королевства. Это отнюдь не преувеличение.
— Я уже многое предпринял, но пока безрезультатно.
Эдман внезапно вытянул левую руку, медленно и торжественно — жест, достойный римского императора, решающего судьбу побежденного бойца на гладиаторской арене. Сложил правую руку наподобие тисков и сильно сжал большой палец.
Ульхольм зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони в так и не снятой перчатке.
— Вы поняли, что хотел сказать господин Эдман? Знаете ли, на что он намекает? А вот на что: ваше желание сотрудничать можно стимулировать, если немного повысить ставки. Наши тисочки для пальцев, конечно, чуть ли не с античных времен, но пока работают. Немного смазать петли — и как новые. Когда начинают хрустеть косточки, даже самые стойкие начинают петь свою арию
На пожарище все еще пляшут зловещие ночные тени, но их становится все меньше — начинается рассвет. Вокруг обгоревших руин Хорнсбергета толпятся черные от сажи, усталые пожарные. Время от времени слышатся тревожные возгласы, но они уже знают: работа сделана. Огонь отступил. Впрочем, насосы, сменяя друг друга, еще работают, извиваются кожаные шланги: надо залить горящий луг, пока не подул ветер. Еще час назад казалось, что пожар охватил всю округу, но с каждой минутой его владения съеживаются и темнеют. Горький, терпкий запах и мокрая сажа — вот и все, что осталось от гордого, всепоглощающего огня. Клубится густой черный дым, но последние языки пламени и бессильное ядовитое шипение уже не пугают победивших людей.
Могила ста детей.
Под деревом, скрытые от глаз медленно рассеивающимся дымом, над корытом для овечьего водопоя стоят двое. В корыте белеют ноги утопленника. Солнца не видно. Трудно понять, что тому виной: дым пожарища или утренний туман.
Эмиль Винге держит Карделя за руку, вздрагивающую с каждым хриплым вдохом. Тот постепенно приходит в себя. Никакие слезы не смягчают жжение в обгоревшей коже лица. Вместе с ночным мраком исчезли и рога, и чудовищная бычья голова. Пальт выглядит почти как обычно, если не считать полностью выгоревших волос и ожогов на лбу и щеках. Кое-где уже появились волдыри.
— Пойдемте, Жан Мишель.
Кардель с трудом повернул к нему голову. Глаз почти не видно — настолько отекли веки.
— Держитесь за мое плечо. И так хуже некуда, но если нас здесь застанут…
Кардель будто только что его заметил и встряхнул головой.
— Я никогда никого не убивал… по приказу — да… ядро, порох, прицелиться, учесть параллакс… это да. Ну, драки, тоже да, спуску не давал, платил с процентами… но такое… беззащитный мальчонка. Чем он мог мне ответить… он же ни в чем не виноват! Тре Русур… он же ни в чем не виноват! Он же не виноват, что безумен. Ну, нет. Останусь и дождусь справедливого суда.
Эмиль глянул через плечо. Пока их еще нет… пока еще не поблескивают в первых лучах солнца полицейские бляхи. Только пожарные, да еще крестьяне с ближайших хуторов — может, и им удастся, особенно не рискуя, погреться в лучах славы бесстрашных победителей огня. Скоро и полицейские оторвут похмельные головы от подушек — надо же доложить начальству о причинах такого пожара.
— Справедливого суда? Боюсь, ваше ожидание будет и долгим, и бесплодным. Вы это знаете лучше меня, Кардель. Наша задача — добиться поистине справедливого суда, без кавычек. И сделать все, чтобы такой суд состоялся.
Эмиль посмотрел на труп. Кардель утопил юношу, никаких ран, но мутная вода в корыте неизвестно почему стала розовой.