Никлас Натт-о-Даг – 1795 (страница 17)

Он пытался предаться другим порокам, чтобы избавиться от даже ему самому казавшейся опасной непобедимой страсти. Напивался до одурения в своей спальне, набивал рот табаком так, что сердце пускалось в галоп и темнело в глазах, — ничто не помогало. Наоборот. Перегонное растворяло даже те тормоза, что имелись. И если какая-нибудь девка нечаянно согнула вилку или валяется в постели в ознобе — тут уж он ничего не может с собой поделать. Мастер Эрик сам ищет его руку — и начинаются танцы. Он считает круги, как всегда. Он всегда считает круги. Но сто… Сто кругов! Она обещала сто кругов — и обманула!

Колокола так и трезвонят, черт бы их побрал.

Но сегодня воскресенье, он трезв — надо держать себя в руках.

Подошел к зеркалу и принял решение, которое пережевывал уже больше недели, а может, и больше. Надо остановиться. Хотя бы на несколько недель. Приглядеть, чтобы выполнялись квоты. Трясясь от страха, много не напрядешь. Хотя бы до осени. Время покажет.

Почистил мундир, потер мылом, постарался вывести, насколько мог, темные пятна. Все. Танцы только по воскресным вечерам, как и требует народный обычай.

С вновь обретенной уверенностью Петтерссон начал методично направлять нож на подвешенном на двери ремне — физиономия должна быть чистой и розовой.

Побрился, провел по щеке рукой и довольно кивнул сам себе.

Стук в дверь.

— Петтерссон… к тебе посетитель.

Голос Хюбинетта.

Интересно, кого это черт принес? Неужели опять Крук в своих башмаках для танцев с розеточками? Вытер насухо нож для бритья и положил на стол.

— Кто?

— Кардель. Ты его знаешь. Бродяга. Видок у него… гляди, чтобы не сблевать.

Хюбинетт не особенно склонен к метафорам, но на этот раз он нисколько не преувеличил. У Петтерссона даже глаза начали слезиться от отвращения. Кардель ждал его за воротами. Ни шагу не сделал, пришлось выйти ему навстречу.

— Ага… Кардель! Двадцать четвертый номер! Уж не забыл ли кто утюг у тебя на роже?

Кардель мотнул головой, и они отошли на несколько шагов, подальше от любопытных ушей. Петтерссона осенила догадка: он внезапно сообразил, с каким делом явился Кардель. Сердце от нетерпения забилось вдвое чаще.

— В последний раз ты здесь появлялся насчет девицы Кнапп, или я путаю?

— Она попалась тебе в лапы осенью. Ты ее отпустил.

— И?.. — Петтерссон выжидающе склонил голову набок.

— От-пус-тил, — с расстановкой повторил Кардель. — На тебя не похоже. Что было потом?

Петтерссон намеревался сохранять спокойный, даже насмешливый тон, но этот вопрос вывел его из равновесия. Он опять представил эту девку, ее наигранную искренность, веснушки и голубые глаза под светлой челкой. Злость, копившаяся полгода, вырвалась наружу. Он заговорил с такой скоростью, что губы едва успевали складываться для следующего слова:

— Эта сопля меня обманула! Обещала, поклялась, что вернется, лишь бы дать ей уйти. Я честный человек, неделю ждал… она так и сказала — неделю. Потом еще неделю. Никого не трогал, ее ждал. Сто кругов! Даже хорошо о ней подумал. Вот, думал, наконец-то настоящая девка попалась. В глаза глядела, стерва. Жизнью детей клялась.

Он с яростью сплюнул.

— А что она тебе обещала?

— Сто кругов.

— Что?!

— Сто кругов вокруг колодца. Со мной и Мастером Эриком. И я бы мог помереть счастливым. На воле, а не в своей вонючей клетке. — Лицо его приняло мечтательное выражение.

— Я тебе помогу с новой клеткой… потеснее, правда, но спокойнее, уж будь уверен, пес. Шесть футов над башкой.

Кардель сделал шаг вперед. Ноги сами по себе приняли бойцовскую стойку. Изготовил деревянную руку для удара.

Петтерссон встряхнул головой, разгоняя остатки приятных видений, и ухмыльнулся:

— Ты? Один, против меня? Когда-то, может… глянь на себя! Общипанный и сваренный калека — и вздумал переть на Петтерссона?

Мелькнул в воздухе деревянный кулак, но Петтерссон легко перехватил удар, зажал протез обеими руками. Кардель на секунду потерял равновесие, но устоял. Ткнул культей вперед, зажмурившись от боли. Петтерссон, не отступая, качнулся назад, под башмаками захрустел гравий. Уперся ногой и восстановил равновесие. Так и стояли, сцепившись и с ненавистью глядя друг другу в глаза.

Первым заговорил Петтерссон. Голос звучал намеренно спокойно, хотя Кардель заметил, как вздулись жилы на шее.

— Не здесь, Кардель… хрен двадцать четвертый. Не здесь и не сейчас. Укокошить пальта, да еще на пороге собственной службы — ну нет. Слишком дорожу своим положением. Вон там, у залива, пустырь. Встретимся ночью, только не сегодня, а когда луна будет полной. Я как раз буду в отпуске. Последнее дело — в темноте кулаками махать. Впрочем, почему кулаками? Ты не забудь свою горелую култышку, а я прихвачу Мастера Эрика. Он, правда, мужской крови пока не пробовал, но, думаю, большой разницы нет. Ты у меня потанцуешь, сукин сын.

У Карделя потемнело в глазах. Чтобы скрыть слабость, прошипел — вроде бы и не от свирепой боли в культе, а с угрозой, даже прижал Петтерссона посильнее.

— Залог. Она же оставила тебе залог. Письмо.

Петтерссон вырвался из объятий и отскочил в сторону. Преодолел одышку, заправил рубаху в панталоны, расправил помятые места.

— Записочка, — сказал он и притворно расхохотался. — Я-то поначалу думал, в ней и смысла никакого нет. Когда она не явилась, как обещала, я чувствовал себя самым большим идиотом из всех, каких мир успел повидать. И только когда повалил народ с расспросами, сложил два и два. Вижу по тебе — и ты кое-что знаешь. Эта бумажка полцарства стоит… только нам-то что до нее, Кардель? Для нас с тобой принцесса важней. И для тебя, и для меня. Вот и поглядим, как поделим.

Он плюнул в кулак и пригладил растрепавшиеся в схватке волосы.

— Она записочку под блузкой держала, на голом теле. Иногда понюхаю — пахнет. Ее телом пахнет. Похоже, и тебе понюхать охота.

— Возьми письмо с собой на танцплощадку. Можешь мне не отдавать: сам возьму, не стану дожидаться, пока то, что от тебя осталось, будет остывать на песочке.

16

Франц Грю просидел в «Последнем эре» с открытия до вечера. В одиночестве — единственным его компаньоном была свирепая жажда мести за пережитое унижение. Даже спать стал плохо. Эх, не будь он так пьян, показал бы ему… да что там: даже и пьяный — догадайся пораньше, с кем имеет дело, разве позволил бы так с собой обойтись! Хоть бы топор подвернулся или тесак — уж кому, как не ему, знать, как пустить его в ход! И вдобавок еще и Лотта Эрика вернулась, вечное напоминание о его позоре.

Уже с весны он стал заходить в кабаки, которых раньше старался избегать: те, где собирались ветераны. Люди, покалеченные войной так, что стали непригодны для любой работы. Единственное утешение — напиваться до потери сознания и без устали пережевывать память о сражениях. От подобных разговоров у Франца портилось настроение. Он смотрел на эту публику со страхом и презрением, старался держаться подальше, любым путем показать — я-то совсем другой. Я не из этих.

А теперь, наоборот, ищет их общества. Прислушивается — может, услышит знакомое имя. И наконец повезло.

— А… Кардель? Ты помнишь? Сукин сын, каких я и не видывал.

Внешность знакомая, а вот имя… как же его зовут? Хотя они и виделись не раз за эти годы, но фамилия выплыла только теперь — он подивился и похвалил себя за цепкую память. Раньше бывший мичман Кройц удостаивался разве что беглого взгляда, в лучшем случае — почти незаметного кивка. Годы его не пощадили. Правда, держится прямо, как лотлинь, но отнюдь не благодаря сохранившейся флотской выправке. Что-то у него там заело, застыло. Спина прямая, а колени подгибаются. Как же его?.. Да и знал ли Грю когда-нибудь имя? Матросы обращаются друг к другу по фамилии.

Весь день ждал, но как теперь возобновить знакомство? Нескольких рундстюкке в кармане хватит либо на выпивку, либо на жратву, но чтобы и на то, и на другое — даже мечтать нечего. Пойло здесь отвратительное, лисий яд, черт бы его глотал. Но цена уравновешивает качество; если удается протолкнуть в глотку, не сблевав, греет не хуже отборного аквавита.

Грю заставил себя сделать еще глоток и на подхватившей волне отваги подсел к Кройцу.

— Маневр! — тихо крикнул он, вроде бы в пространство.

Кройц уставился на него и долго, не говоря ни слова, разглядывал. На изборожденном морщинами лице ясно читались именно те чувства, которые Грю и сам недавно испытал. Он с огорчением понял, что и сам далеко не Адонис. Годы полуголодной жизни никого еще не украсили. Процесс дубления, начатый войной, уже не остановить.

— Грю? Или? Да нет, Грю… с «Александра».

— Он и есть.

Франц Грю заказал для Кройца выпивку — есть ли лучший повод для задушевного разговора? Военные воспоминания полились рекой: внезапные шквалы, угодившее в каюту под палубой ядро, кого и за что прогнали сквозь строй, проститутка, переодевшаяся юнгой.

— А какая сволочь боцман… капитан Рисберг ему и в подметки не годился, что ты… капитан — агнец Господень. А помнишь, нам ядром мачту снесло? Я получил пригоршню щепок в шею и спину. С тех пор и согнуться не могу. Уронил что — на колени и шарю по полу, как слепой. Отблагодарило нас отечество.

— Да… только ведь это мы напали. Не забыл?

— Слабое утешение. — Кройц подманил Грю пальцем — пригнись, мол, — и зашептал в ухо: — Каждый раз, как бываю у церкви на Рыцарском, обязательно на стену поссу. Король лежит там в своем гробу с медалью за Свенсксунд. Одна всего такая, сам приказал выковать и сам же себе на шею повесил. На золотой цепи, как хомут. Два фунта золота, не меньше. Вот, думаю, просочатся в его могилу хоть две капли — помру счастливым. И не я один, и других видел. Тоже… поглядят по сторонам и достают «прибор».