Никки Френч – Убей меня нежно (вычитывается) (страница 44)
— Ты какая-то напряженная, — заметил Адам. Он подошел ко мне сзади и положил руки на плечи. — Вот тут затвердели мышцы. — Он принялся надавливать на них так, что я застонала от удовольствия. — Что заставило тебя так напрячься?
Мне в голову пришла мысль.
— Не знаю, Адам... Быть может, те звонки и записки, они меня сильно беспокоили. — Я повернулась и обняла его. — Но теперь мне намного лучше. Они прекратились.
— Закончились, да? — Адам нахмурился.
— Да. Ничего не было больше недели.
— Ты права. Тебя они и в самом деле беспокоили?
— Они приходили все чаще. Даже интересно, почему они так внезапно прекратились.
— Такое всегда бывает, когда твое имя появляется в газетах.
Я поцеловала его.
— Адам, у меня есть предложение.
— Какое?
— Год поскучать. Не совсем, конечно. Но не выше восьми тысяч метров или что-то вроде этого. Я хочу, чтобы все, чем я буду занята, было полным занудством.
Потом я вскрикнула. Я не могла сдержаться, так как Адам поднял меня к самому потолку. Он пронес меня через комнату и бросил на кровать. Он смотрел на меня улыбаясь.
— Посмотрю, что можно сделать, — сказал он. — А что касается тебя, — он взял в руки Шерпа и чмокнул его в нос, — то это будет зрелище, не подходящее для кота, пребывающего в нежном возрасте. — Осторожно выставив его из спальни, закрыл дверь.
— А как быть мне? — спросила я. — Тоже уйти?
Он покачал головой.
На следующее утро мы вместе вышли из дома и сели в метро. Адам собирался поехать за город на электричке и вернуться не раньше восьми часов. У меня был сумасшедший рабочий день, состоявший из сплошных совещаний, которые потребовали всего моего внимания. Когда, прищурившись, я вышла из «Дрэга» на свежий воздух, у меня было ощущение, что в голове поселился пчелиный рой. По пути домой я купила бутылку вина и готовую еду, которую требовалось только разогреть и выложить из коробочки.
Когда я подошла к дому, передняя дверь оказалась не заперта, но ничего необычного в этом не было. На первом этаже жила учительница музыки, которая держала общую дверь открытой в те дни, когда у нее были уроки. Но, оказавшись перед дверью своей квартиры, я поняла, что все полетело к чертям, и уронила пакет с покупками. Хлипкая дверь была взломана. К ней было что-то пришпилено. Знакомый коричневый конверт. С пересохшим ртом я дрожащими руками взяла его и оторвала край. Там была записка, написанная грубыми черными прописными буквами:
ТРУДНЫЙ ДЕНЬ, АДАМ? ПРИМИ ВАННУ.
Я тихонько толкнула дверь внутрь и прислушалась. Не было слышно ни звука.
— Адам? — неуверенно позвала я. Безрезультатно. Ответа не последовало. Я подумала, не лучше ли будет просто повернуться и уйти, позвать полицию, дождаться Адама — все, что угодно, только не входить внутрь. Я еще немного подождала, прислушиваясь. Было очевидно, что в квартире никого нет. Поддавшись какому-то нелепому, автоматическому ощущению неловкости, я подняла с пола пакет и вошла в квартиру. Поставила продукты на кухонный стол и почти минуту старалась притвориться сама перед собой, что не знаю, что должна сделать в следующий момент. Ванная комната. Я должна пойти и посмотреть, что в ванной. Кто-то пошел дальше, он приходил и затеял какую-то шутку. Они что-то оставили, чтобы показать, что могут проникнуть в квартиру, если захотят. Что могут заставить нас увидеть, что они захотят.
Я осмотрелась. Все было на местах. Поэтому, чувствуя неизбежность, я оцепенело двинулась в ванную. У двери немного постояла. Может, это ловушка? Я чуть приотворила дверь. Ничего. Я распахнула дверь и отскочила. Опять ничего. Я вошла. Возможно, это просто какая-то глупость, ничего не значащий розыгрыш... А потом я взглянула в ванну. В первый момент я подумала, что кто-то, видимо, взял меховую шапку, обмазал ее шутки ради ярко-красной краской и бросил в ванну. Но когда я наклонилась, то увидела, что это Шерпа. Кота было трудно узнать, так как его живот от самой груди был не только распорот, но выглядел так, словно его пытались вывернуть наизнанку. Его превратили в жуткое кровавое месиво, но я все же склонилась над ним и притронулась к окровавленной голове, чтобы проститься.
Когда Адам нашел меня, я уже час или два лежала в кровати, не раздевшись и прикрыв голову подушкой, точно сказать я не могла, так как потеряла счет времени. Я увидела его озадаченное лицо.
— Ванная, — сказала я. — Записка на полу.
Я услышала, как он отошел, потом вернулся. У него было застывшее лицо, но, когда он лег рядом и обнял меня, я заметила, что на глазах Адама стояли слезы.
— Мне очень-очень жаль, моя милая Элис, — сказал он.
— Да, — всхлипнула я. — Я имею в виду, не страдай.
Он покачал головой.
— Нет, я в том смысле... я... — Его голос дрогнул, и он прижался ко мне. — Я не послушал тебя, я был... Полиция. Может, просто набрать 999?
Я пожала плечами, по моему лицу бежали слезы. Я не могла произнести ни слова. Я смутно слышала довольно долгий разговор по телефону, голос Адама звучал настойчиво. К тому времени, когда приехали два полицейских офицера, часа через полтора, я привела себя в порядок. Оба мужчины были крупными, а может, их присутствие заставило квартиру казаться маленькой, и когда они вошли, их движения были робкими, словно полицейские боялись что-нибудь свалить. Адам провел их в ванную. Один из них выругался. Потом оба мужчины вышли в коридор, качая головами.
— Дьявол их побери, — сказал один. — Чертовы выродки.
— Вы думаете, их было больше одного?
— Дети, — сказал другой. — Безмозглые.
Значит, в конечном счете это была не Тара. Я больше ничего не понимала. Я ведь была уверена, что это проделывала она. Я взглянула на Адама.
— Смотрите, — сказал он, передавая им последнюю записку. — Мы получаем такие последние две недели. И еще телефонные звонки.
Офицеры посмотрели на записку без особого интереса.
— Вы будете снимать отпечатки пальцев? — спросила я.
Они посмотрели друг на друга.
— Мы примем ваше заявление, — сказал один из них, доставая крошечный блокнот из своей огромной куртки.
Я рассказала, что нашла нашего кота зарезанным в ванне. Что наша дверь была взломана. Что мы получали анонимные телефонные звонки и письма, которые мы не удосужились сохранить и о которых не стали сообщать. Но потом звонки и письма, как мы решили, прекратились. Полицейский, пыхтя, все записал. На половине у него закончилась паста, и мне пришлось дать ему свою ручку.
— Это дети, — сказал он, когда я окончила рассказ.
Выходя из квартиры, они критически осмотрели дверь.
— Нужно что-нибудь покрепче, — задумчиво произнес один из полицейских. — Мой трехлетний сорванец без труда выбил бы ее ногой. — И ушли.
Спустя два дня Адам получил из полиции письмо. «Уважаемый мистер Таллис» — было написано от руки в верхней части письма, однако остальной текст представлял собой неважно сделанную копию. Там говорилось: «Вы заявили о преступлении. Никаких арестов произведено не было, но мы будем держать это дело на заметке. Если у вас появится любая новая информация, пожалуйста, свяжитесь с дежурным офицером в полицейском участке на Уингейт-роуд. Если вам потребуется помощь от Группы поддержки потерпевших, свяжитесь с дежурным офицером в полицейском участке на Уингейт-роуд. С искренним уважением». Подпись была неразборчивой.
Глава 28
Ложь давалась все легче. В определенной мере это дело практики. Я стала настоящей актрисой, прекрасно чувствующей себя в роли Сильвии Бушнелл, журналистки и заботливой подруги. Я также открыла для себя, что люди в основном принимают все, что им говоришь, за чистую монету, особенно если не стараешься продать им страховку или пылесос промышленных размеров.
Итак, через три дня после копания в мусорном контейнере убитой женщины, с которой я никогда не была знакома, я сидела в деревенском доме в самом сердце Англии и пила чай, приготовленный для меня ее матерью. Мне не составило никакого труда позвонить по телефону и сказать, что я знала Тару, что я нахожусь неподалеку от них и хотела бы засвидетельствовать им свое уважение. Мать Тары разволновалась, стала уговаривать приехать.
— Вы очень добры, миссис Бланшар, — сказала я.
— Джин, — сказала женщина.
Джин Бланшар оказалась женщиной лет шестидесяти, примерно ровесницей моей матери, на ней были узкие брючки и кардиган. Волосы с проседью, лицо изборождено глубокими морщинами, словно вырезанными на твердом дереве. Я подумала о том, какими могли быть ее ночи. Она подставила мне поднос с бисквитами. Я взяла маленькое, тонкое печенье и откусила от него, пытаясь загнать подальше мысль, что я у нее его ворую.
— Откуда вы знаете Тару?
Я набрала побольше воздуха. Но у меня все было продумано.
— Я не особенно хорошо знала ее, — сказала я. — Познакомилась с ней через нескольких общих друзей в Лондоне.
Джин Бланшар кивнула:
— Мы беспокоились, когда она отправилась в Лондон. Она была первой из семьи, кто уехал из этой местности. Я понимала, однако, что она взрослая и может позаботиться о себе. Как она вам показалась?
— Лондон — большой город.
— Вот и я так думала, — сказала миссис Бланшар. — Я никогда не могла его выносить. Мы с Кристофером ездили проведывать дочку, и, сказать по чести, нам там не понравилось, уж очень много шума, движения и людей. Мы не сильно беспокоились о квартире, которую она снимала. Планировали помочь ей подобрать где-нибудь... но потом это... — Она замолчала.