Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 59)

– Я твоя мать, дорогой мой.

– Знаешь, а у него неприятности, у твоего драгоценного Дина. Он совершил очень плохой поступок. Злой.

– Я ничего не знаю.

– Он в полиции.

– Я ничего не знаю.

– Посмотри на меня. На меня! Я не он.

– Я ничего не знаю. – Она начала раскачиваться в кресле, не сводя глаз с Фриды и напевая эту фразу, словно колыбельную. – Я ничего не знаю. Я ничего не знаю. Я ничего не знаю.

– Мама, – сказал Алан. Он осторожно взял ее за руку, поморщился и неуверенно произнес: – Мамочка.

– Непослушный. Очень непослушный.

– Тебе было абсолютно все равно, ведь так? Ты обо мне даже не думала никогда. Что же ты за человек?!

Фрида встала и взяла Алана за руку.

– Идемте, – решительно заявила она. – Достаточно. Вам нужно вернуться домой, туда, где ваше место.

– Хорошо, – послушно кивнул он, и она увидела, что лицо у него покрыто дорожками слез. – Вы правы. Она всего лишь противная старуха. Она не моя мать. Я даже не ненавижу ее. Она ничего для меня не значит, совсем ничего.

Они молча сели в такси. Алан опустил глаза на руки, а Фрида задумчиво уставилась в ночь за окном. Снова пошел снег, на сей раз ложась на тротуары, крыши и ветви платанов. Надо же, белое Рождество, впервые за многие годы. Она вспомнила, как в детстве с братом каталась на санках с холма возле дома бабушки. Щеки щиплет мороз, к ресницам липнут снежинки, она широко открывает рот и что-то вопит от восторга, а мир вокруг белый и размытый от скорости, которую развили санки. Сколько лет прошло с тех пор, как она каталась на санках, или лепила снеговика, или играла в снежки? Сколько времени, если уж о том зашла речь, прошло с тех пор, как она видела брата или сестру? А родителей? Весь мир ее детства исчез, а на его месте она построила мир из взрослых обязанностей, из боли и нужд других людей, порядка и ячеек, тщательно охраняемых границ.

– Это здесь, слева, – сказал Алан водителю, и тот остановил машину.

Алан вышел. Он не закрыл дверь, но Фрида не последовала за ним.

– Разве вы не пойдете со мной? – удивился он. – Я не знаю, как ей обо всем рассказать.

– Вы о Кэрри?

– Я хочу, чтобы вы помогли ей понять.

– Но, Алан…

– Вы не представляете, что я чувствую после того, что сегодня узнал, после всего, что со мной случилось. Я не смогу все правильно объяснить. Она будет потрясена.

– Почему вы считаете, что мое присутствие поможет?

– Благодаря вам все будет выглядеть… ну, не знаю… профессионально, что ли. Вы можете сказать ей то, что сказали мне, и это прозвучит, понимаете, спокойнее, нормальнее – как-то так.

– Выходим здесь или дальше едем? – спросил водитель.

Фрида задумалась. Она посмотрела на взволнованное лицо Алана, на снежные хлопья, падающие в свете фонаря на его седые волосы, подумала о Карлссоне, который ждет ее в участке и от злости на всех бросается.

– Я вам не нужна. Вам нужна Кэрри. Расскажите ей все, что узнали, расскажите, что чувствуете. Дайте ей шанс понять вас. А завтра в одиннадцать приходите ко мне. Тогда и поговорим. – Она повернулась к водителю. – Не могли бы вы отвезти меня к участку?

Глава 37

Фрида думала, что в участке уже темно, тихо и пустынно, но реальность не оправдала ее ожиданий. Как только она переступила порог, на нее навалился шум: скрежет металлических стульев о пол, хлопанье дверей, звон телефонов, отдаленные крики – то ли гневные, то ли испуганные – и топот ног по коридору. Фрида догадалась, что полицейский участок особенно бурлит деятельностью на Рождество, когда пьяные становятся более пьяными, одинокие – более одинокими, грустные и безумные больше не могут сдерживать грусть и безумство, и вся боль и тяжесть жизни поднимаются на поверхность. В дверь в любую минуту может ввалиться человек с ножом в груди или с иглой в руке, а к стойке дежурного рвануться женщина с разбитым лицом, твердя, что «он сделал это не со зла».

– Как успехи? – спросила она Карлссона, который подошел к стойке, хотя и так все было ясно.

– Пустая трата времени, – признался он. – Придется их отпустить. Они победили. Никакого Мэтью Фарадея, никакой Кэти Райпон…

– Чего вы хотите от меня?

– Понятия не имею. Вы могли бы поговорить с ними? Вы ведь в этом специалист.

– Я не ведьма. У меня нет ни одного завалящего заклятия.

– Жаль.

– Я поговорю с ними. Все официально?

– В каком смысле?

– Вы будете присутствовать? Разговор будет записываться на пленку?

– А как вы хотите его провести?

– Я хочу встретиться с ними наедине.

Дин Рив уставшим не казался. Более того, он выглядел бодрее, чем Фрида прежде его видела, словно высасывал из сложившейся ситуации все соки. Придвигая стул к столу, она подумала, что Дин получает удовольствие от происходящего. Он улыбнулся.

– Значит, теперь они вам поручили поговорить со мной. Это хорошо. Вы симпатичная женщина.

– Не поговорить, – поправила его Фрида, – а выслушать.

– Ну и что вы собрались слушать? Это?

И он, не переставая любезно улыбаться, принялся постукивать по столешнице указательным пальцем.

– Значит, вы его близнец, – начала Фрида.

Тук, тук-тук, тук.

– К тому же однояйцевый. И что вы по этому поводу чувствуете?

Тук, тук-тук, тук.

– Вы этого не знали, верно?

Тук, тук-тук, тук.

– Ваша мать никогда не рассказывала вам о брате. Каково это – знать, что ты не уникален? Что где-то есть человек, который выглядит, как ты, говорит, как ты, думает, как ты. Ведь все это время вы считали, что такого, как вы, больше нет. – Он улыбался, тем не менее она продолжала: – Вы словно клон. И вы ничего об этом не знали. Она все это время держала вас в неведении. Разве вы не чувствуете себя преданным? Или, возможно, глупым.

Он стучал по столу коротким толстым пальцем, не сводя глаз с Фриды. Улыбка на его лице не изменилась, но она ощущала его гнев, да и комната теперь казалась уродливой, как никогда.

– Все пошло не так, как надо. Что вы почувствовали, когда все, что вы держали в тайне, внезапно получило огласку? Вы ведь хотели, чтобы он стал вам сыном, правда? Таков был ваш план?

Постукивание стало громче. Фриде казалось, что стук раздается у нее в мозгу, звучит там коварной барабанной дробью.

– Если вы чувствуете себя отцом Мэтью, то не можете подвергать его опасности. Ваша обязанность состоит в том, чтобы защищать его. Если вы скажете мне, где он, то спасете его, а заодно и себя. При этом контроль останется в ваших руках.

Фрида понимала: он не намерен ничего говорить, он намерен и дальше мягко ей улыбаться и барабанить пальцами по столу. Он не сломается; он выдержит всех, кто войдет в эту комнату и сядет напротив; он выиграет эту игру в гляделки, будет цепляться за свое молчание и одерживать очередную маленькую победу, которая будет придавать ему сил.

Она встала и ушла, спиной чувствуя его насмешливый оскал.

С Тэрри все было иначе. Она спала, когда Фрида вошла в комнату; спала, положив голову на руки и громко, с присвистом, похрапывая. Рот у нее был открыт, и оттуда стекала тонкая струйка слюны. Даже когда она проснулась и уставилась на Фриду мутным взглядом, словно не понимая, кто пришел, то продолжала полулежать на стуле. Время от времени она снова клала голову на стол, словно намереваясь уснуть. Макияж у нее поплыл. На зубах отпечаталась помада. Волосы свалялись. Фрида не уловила волн страха или гнева, идущих от нее, просто мрачное негодование из-за того, что ее заставляют сидеть в этой неудобной комнате с голыми стенами. Она хотела вернуться в свой натопленный дом, к своим кошкам. Она хотела курить. Она замерзла. Проголодалась, а та пища, которую ей здесь дали, была отвратительной. Она устала – и это было очевидно: лицо у нее опухло, а глаза казались воспаленными. Время от времени она обхватывала руками свое крупное, грустное тело, пытаясь обрести покой и утешение.

– Как долго вы знакомы с Дином? – спросила Фрида.

Тэрри пожала плечами.

– Когда вы поженились?

– Давным-давно.

– Как вы познакомились?

– Много лет назад. Еще в детстве. Можно мне наконец покурить?

– Тэрри, вы работаете?