Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 16)

– О боже…

– Того, которого мы ждем.

Так происходит всегда. Всегда наступает момент, когда ты просто знаешь. Знаешь, и все тут. После стольких месяцев наблюдения, ожидания той минуты, когда приманка сработает и леска задергается; после долгих месяцев терпения и осторожности, размышлений, возможно ли то или это; долгих месяцев, когда ты заставляешь себя с надеждой смотреть в будущее и не позволяешь себе пасть духом, – неожиданно все получается. Нужно быть просто готовым к успеху.

Он маленький и тощий, возможно, выглядит младше своих лет, хотя трудно сказать. Сначала он сторонится одноклассников; взгляд у него постоянно бегает: он надеется, что кто-то позовет его. Он одет в джинсы, которые ему великоваты, и толстую куртку почти до колен. Подходит ближе. У него круглые карие глаза и круглые медные веснушки. На голове у него серая шерстяная шапка с кисточкой, но потом он снимает ее, демонстрируя волосы – огненно-рыжего цвета. Это знак, дар, идеал.

Теперь вопрос только во времени. Все нужно сделать правильно. Другого такого же идеального не найти.

Глава 12

Джозефу нравилось так работать. Клиенты были далеко и приезжали посмотреть, как идет ремонт, примерно раз в две недели, так что бóльшую часть времени он мог жить в их квартире. И обедать там же, если хотелось. Раньше он чаще всего работал в составе бригады, и чаще всего ему там тоже нравилось: все эти люди разных специальностей – штукатур, плотник, электрик – напоминали семью, члены которой ругались, дрались и пытались ужиться друг с другом. Но теперь он ощущал себя почти как в отпуске. Он мог работать, когда вздумается, даже посреди ночи, когда на улице темно и необычно тихо. А днем – иногда, например, в такой день, как сегодня, когда в районе двух часов у него отяжелели веки, – он откладывал инструменты в сторону и ложился спать. Закрывал глаза и сначала думал о том, как заделать дыру в потолке, сколько всего придется убрать, чтобы избавиться от поломанных досок и потрескавшегося гипсокартона, а затем, без всякой на то причины, перескакивал мыслями к своей жене Вере и мальчикам. Он не видел их с лета. Он размышлял над тем, чем они сейчас занимаются, но постепенно их образы блекли и стирались, словно медленно уходили в туман, так что он не мог точно сказать, когда именно они исчезли из виду… а потом он засыпал и видел сны, которые не сможет вспомнить, когда проснется, потому что он всегда забывал сны.

Сначала он решил, что голос – часть его сна. Голос принадлежал мужчине, и прежде чем он сумел разобрать значение слов, он уловил их печаль, печаль и боль, и это показалось ему странным как для мужчины. Затем, после паузы, зазвучал другой голос, уже знакомый ему. Это был голос женщины снизу, врача. Джозеф поднял руку и ощутил грубую поверхность ДСП под пальцами. Увидел у себя над головой нестерпимо яркий свет, льющийся из дыры в потолке, и медленно, с трудом, понял, где находится: на полу в ее комнате. Услышав эти два голоса – дрожащий мужской и спокойный, ровный женщины, – он почувствовал тревогу. За стеной звучало признание, то, что больше никто, кроме врача, не должен был слышать. Джозеф поднял голову и посмотрел на стремянку. Если он сейчас попробует подняться на верхний этаж, его услышат. Лучше просто лежать и надеяться, что скоро все закончится.

– Моя жена рассердилась на меня, – признался мужчина. – Мне показалось, что она ревнует. Она хотела, чтобы я рассказал ей, о чем мы с вами говорили.

– И вы так и поступили? – спросила Фрида.

– Отчасти, – вздохнул мужчина. – Я изложил ей версию нашего разговора. Но когда я начал рассказ, то неожиданно понял, что на самом деле не открыл вам всего.

– И чего именно вы мне не открыли?

Последовала долгая пауза. Джозеф слышал, как бьется сердце. Он чувствовал, что от него исходит запах перегара. Как они умудряются не слышать его или не улавливать его запах?

– Я действительно могу говорить здесь обо всем? – уточнил мужчина. – Я спрашиваю, потому что, когда я говорил с Кэрри, я понял, что всегда существует некий предел тому, что я могу сказать. То есть я могу говорить ей только то, что, как предполагается, мужья говорят женам; а когда я встречаюсь с другом, то могу говорить с ним только о том, о чем принято говорить с друзьями.

– Здесь вы можете говорить все, что угодно. Здесь нет никаких границ.

– Вы просто решите, что это глупо…

– Мне все равно, глупо это или нет.

– И вы никому не расскажете о том, что услышали?

– Зачем мне это?

– Вы обещаете?

– Алан, моя профессия обязывает уважать вашу частную жизнь. Если только вы не признаетесь в совершении серьезного преступления. Или в планировании его.

– Я признаюсь в плохих чувствах.

– Тогда скажите мне, в чем они заключаются.

Джозеф подумал, что пора, пожалуй, закрыть уши ладонями: информация явно для него не предназначалась. Но он так не сделал. Просто не смог заставить себя. Он хотел знать. В самом деле, кому от этого будет хуже?

– Я много думал, – снова заговорил мужчина. – Я говорил вам о своем желании иметь ребенка. Сына. Так почему бы мне просто не пройти курс лечения от бесплодия и не принимать регулярно «Виагру»? У меня чисто медицинская проблема, она не имеет никакого отношения к рассудку.

– И почему же вы этого не делаете?

– Я думал о сыне, о маленьком мальчике, который похож на меня. Это чувство походило на чувство голода. Но припадки, мучающие меня в последнее время, когда я едва не теряю сознание, слабею, превращаюсь в полного идиота… Они не имеют отношения к этому голоду. Они касаются чего-то другого.

– И чего же?

– Вины.

Очередная пауза.

– Какой вины? – уточнила Фрида.

– Я много думал, – вздохнул мужчина, – и вот к какому выводу пришел. Я хочу, чтобы у меня был этот мальчик. Чтобы он гонял со мной мяч. И я очень хочу, чтобы он был со мной. Но вот он не хочет, чтобы я был с ним. В этом есть какой-то смысл?

– Не совсем, – призналась Фрида. – Продолжайте.

– Это же очевидно. Они не просят их рожать. Это они нам нужны. Я догадываюсь, что это – инстинкт. Но в чем тогда разница между ним и дурной привычкой? Получается, что мы принимаем героин, чтобы перестать принимать героин. У вас зудит от желания иметь ребенка, и вы заставляете ребенка лечить этот зуд.

– Значит, вы считаете, что хотеть ребенка – эгоистично?

– Разумеется! – воскликнул мужчина. – Вы ведь его не спрашиваете, хочет ли он появляться на свет.

– Вы имеете в виду, что испытываете чувство вины, потому что ваше желание иметь ребенка эгоистично?

– Да. – Длинная пауза. – И еще… – Он помолчал. – Кроме того, мое желание сродни одержимости. Возможно, именно такое бывает у женщин.

– Что вы хотите сказать?

Мужчина говорил очень тихо, и Джозефу пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его слова.

– Я слышал о женщинах, которые не чувствуют себя полноценными, пока не родят ребенка. Вот что-то в таком роде испытываю я или еще хуже. Я чувствую – всегда чувствовал! – что мне чего-то не хватает, словно во мне есть огромная дыра.

– Дыра? Продолжайте.

– И если бы у меня появился ребенок, он бы заткнул дыру. Вы считаете, это гадко?

– Нет. А как бы отреагировала ваша жена, если бы вы ей открылись?

– Она бы задумалась, за какого человека вышла замуж. Вообще-то я и сам задумываюсь над тем, за какого человека она вышла замуж.

– Возможно, особенность брака состоит в том, чтобы держать некоторые мысли при себе.

– Я видел сон о своем сыне.

– Вы говорите так, словно он существует на самом деле.

– Во сне так и было. Он стоял передо мной и выглядел, как я в его возрасте. Рыжеволосый, в школьной форме. Но он был далеко, с другой стороны чего-то огромного, как Большой каньон. Вот только это «что-то» было темным и невероятно глубоким. Я стоял на самом краю и смотрел на сына. Я хотел подойти к нему, но понимал, что если шагну вперед, то упаду в темноту. Такой сон не назовешь приятным.

Джозеф подумал о собственных сыновьях, и ему стало стыдно. Он сунул пальцы в рот и прикусил их. Он не понимал, зачем так делает. Возможно, в качестве наказания или чтобы отвлечься от услышанного. Он не то чтобы перестал слушать слова, но переводить – перестал. Попытался воспринимать их как музыку, которая просто течет мимо. Наконец он понял, что сеанс подходит к концу: голоса стали глуше и доносились словно издалека. Затем он услышал, как открылась дверь. Это был его шанс. Как можно тише он встал и начал подниматься по лестнице – осторожно, стараясь не допустить ни единого скрипа. Внезапно он услышал стук.

– Это вы? – спросил голос. У него не возникло никаких сомнений: голос принадлежал ей. – Вы там?

На одно отчаянное мгновение Джозеф решил промолчать, и, возможно, тогда она уйдет.

– Я знаю, что вы там. Не притворяйтесь. Вылезайте через дыру, мне нужно немедленно с вами поговорить.

– Я ничего не слышал, – заверил ее Джозеф. – Все хорошо.

– Ну же!

– И как долго вы там находились? – побелев от гнева, спросила Фрида, когда они оказались лицом к лицу.

– Я спать, – успокоил ее Джозеф. – Я там работать, чинить дыру. И я спать.

– В моей комнате.

– За стеной.

– Вы что, совсем с ума сошли? – возмутилась Фрида. – Это частное дело. Настолько частное, насколько вообще возможно. Что бы он подумал, если бы узнал?

– Я ему не говорить.

– Не скажете? Разумеется, вы ничего ему не скажете. Вы не знаете, кто он. Но вы вообще понимаете, что натворили?