Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 10)

Он вошел в приемную и увидел, что Алан Деккер уже сидит там в ожидании первого сеанса психотерапии. Рубен провел посетителя в одну из трех комнат для сеансов, которыми располагала клиника. Алан с любопытством огляделся.

– А я думал, тут будет кушетка, – заметил он. – Такая, как в кино.

– Вовсе не обязательно верить всему, что показывают в кино. Я считаю, что куда лучше сидеть напротив друг друга. Как нормальные люди.

И он жестом предложил Алану устраиваться в сером кресле с прямой и жесткой спинкой, вынуждающей пациента сидеть ровно и смотреть строго вперед. Сам Рубен сел напротив, так что их разделяло приблизительно шесть футов пространства. Достаточно, чтобы эта близость не казалась давящей, но и не так далеко, чтобы вынуждать собеседников повышать голос.

– Что вы хотите, чтобы я вам рассказал? – спросил Алан. – Я еще никогда не был у терапевта, так что…

– Просто говорите, – предложил ему Рубен. – Времени у нас достаточно.

Прошло всего лишь три минуты, может, четыре, с тех пор как Рубен выкурил сигарету. Он затушил ее о перила на лестнице пожарного выхода, хотя выкурил только чуть больше половины, и бросил окурок на бетонное покрытие двора. И теперь ему опять хотелось курить. Или, по крайней мере, он не мог перестать думать о сигаретах. Курил он не только ради того, чтобы вдохнуть дым. Таким образом он еще и отмерял время, и, кроме того, за сигарету можно уцепиться. Внезапно он понял, что не знает, куда девать руки. На подлокотники – слишком официально. На колени – слишком принужденно, это создаст впечатление, что он пытается что-то скрыть. И он стал принимать то одну позу, то другую попеременно.

В 1977 году, когда Рубен только создал свою клинику, ему исполнился лишь тридцать один год, а он уже стал одним из самых знаменитых психоаналитиков в стране. На самом деле, это походило скорее на группу единомышленников или общественное движение, чем на клинику. Он создал собственную версию психотерапии – более эклектичную и менее связанную правилами, чем большинство традиционных подходов, существовавших на тот момент. Его версия должна была изменить целое направление в науке. Его фотографии появлялись на обложках журналов. Интервью с ним печатались в газетах. Он комментировал документальные фильмы на телевидении. Писал книги с таинственными, слегка эротичными названиями («Желание и приобретенная беспомощность», «Игривость любви»). Он начинал работу в гостиной своего викторианского дома с террасой в элитном районе Примроуз-Хилл, и даже когда клиника стала организацией, финансируемой Государственной службой здравоохранения и переехала в Свисс-Коттедж, она сохранила атмосферу богемности. «Склад» был разработан в стиле модерн: архитектор решил сохранить некоторые детали старого здания (стальные брусья и стены, выложенные шероховатым лицевым кирпичом), а затем добавил массу стекла и нержавеющей стали. Однако с течением времени кое-что неизбежно изменилось. И Рубену оказалось очень тяжело признаться себе в том, что на самом деле никакой новой версии психотерапии никогда не существовало. Рубен Мак-Гилл был очень привлекательным и харизматичным человеком, и он притягивал коллег и пациентов, как религиозный деятель притягивает последователей. С годами физическая привлекательность и харизма поблекли. Выяснилось, что его терапевтические методы невозможно использовать в условиях других медицинских учреждений, а перечень психологических состояний, для которых они годились, постепенно сужался. Но «Склад» оставался успешным предприятием и пользовался уважением. Он помог отдельным людям изменить свою жизнь, но изменить весь мир, конечно, не смог.

Рубен оставался одаренным психоаналитиком, но в последние годы с ним что-то произошло. Он где-то читал, что у пилотов самолетов после десятилетий безупречной службы развивается боязнь полетов. До него доходили слухи о театральных актерах, неожиданно начинавших испытывать страх перед сценой – такой всеобъемлющий, что они больше не могли играть в театре. Слышал он и о подобном страхе у психоаналитиков, а именно – об ужасе от осознания того, что они не настоящие врачи, что они не могут предложить такие же методы исцеления, какие предлагают другие направления медицины, и что вообще психотерапия – сплошная болтовня и шаманство. Но Рубен таких чувств никогда не испытывал. Ибо что такое исцеление, в конце концов? Он знал, что он не медик, не врач, а кто-то вроде народного целителя. Он знал, что может кое в чем помочь тем, кто обращается к нему за помощью, – испытывающим боль, но не способным сказать, что же именно у них болит.

Все было намного проще, но и разочарования приносило больше. Неожиданно – или все-таки постепенно? – он обнаружил, что пациенты вгоняют его в тоску. В этом и состоит принципиальная разница между психоанализом и другими направлениями медицины. В последнем случае пациент предъявляет, а врач, соответственно, осматривает его руку, или делает рентген груди, или заглядывает под язык. Но если вы психоаналитик, вам придется выслушивать перечень симптомов снова и снова, и так будет продолжаться час за часом. На заре карьеры таких ощущений у него не возникало. Иногда Рубену казалось, что он выслушивает пример некоего исключительно чистого литературного жанра – устного жанра, который ему предстоит интерпретировать, расшифровать. Со временем он стал считать этот жанр самым ужасным в литературе: полным клише и повторений, абсолютно предсказуемым; а потом этот текст вообще перестал относиться к литературе, превратившись в поток бесформенного, бессмысленного словоблудия, и он стал давать этому потоку проплывать мимо него – как реке, как транспорту. Он словно стоял на мосту через автомагистраль и смотрел, как внизу мелькают машины, а в них сидят люди, которых он совершенно не знает и знать не желает. Они говорили, а иногда и плакали, а он кивал и думал о посторонних вещах и ждал, когда же можно будет закурить – когда до конца часа останется ровно девять минут.

– Эти мысли – словно рак, – жаловался Алан. – Понимаете, о чем я?

Повисло молчание.

– Что, простите? – переспросил Рубен.

– Я сказал: «Понимаете, о чем я?»

– В каком смысле?

– Да вы вообще меня слушали?

Снова повисло молчание. Рубен украдкой бросил взгляд на часы. Прошло двадцать пять минут сеанса. Он не помнил ничего, о чем говорил пациент, – абсолютно ничего. И задумался, какой вопрос тут можно задать.

– У вас такое чувство, что вас не слушают? Хотите поговорить об этом?

– Вот только не надо! – заявил Алан. – Вы все пропустили мимо ушей.

– Почему вы так считаете?

– Ну, тогда повторите что-нибудь из того, что я сказал. Одну деталь. Любую.

– Простите, мистер… гм…

– Вы что, даже имени моего не помните? Джеймс.

– Простите, Джеймс…

– Да никакой я не Джеймс! Я Алан. Алан Деккер. Я ухожу. И я обязательно на вас пожалуюсь. Вам это так с рук не сойдет. Таким, как вы, нельзя принимать пациентов.

– Алан, мы должны…

Они одновременно встали, и какое-то мгновение сверлили друг друга взглядом. Рубен протянул было руку, собираясь схватить Алана за рукав, но передумал и примирительно поднял руки.

– Поверить не могу! – воскликнул Алан. – Я же говорил: ничего хорошего из этого не выйдет. Мне сказали, что нужно попробовать. Что это поможет. Главное, чтобы я не закрывался.

– Мне очень жаль, – прошептал Рубен, но Алан его уже не слышал. Он ушел.

Глава 7

Во второй половине пятницы Фрида снова пришла в клинику: ей нужно было взять кое-какие книги из скромной библиотеки, чтобы подготовиться к докладу, запланированному через несколько недель. Большинство сотрудников уже разошлись по домам, но Паз еще работала и, увидев Фриду, знаком пригласила ее подойти.

Паз работала в «Складе» всего лишь полгода. Она выросла в Лондоне, и это было слышно по ее произношению, но мать ее была родом из Андалусии, и Паз унаследовала от нее темные волосы и темные глаза. Она была яркой женщиной и, несомненно, придавала клинике определенную мелодраматичность, даже в спокойные дни. Сейчас же она просто олицетворяла нетерпение.

– Никак не могла дозвониться до вас, – начала она. – Вы поговорили с Рубеном?

– Поговорила, и вам это известно. А что? Что он натворил?

– Ну, во-первых, сегодня утром он просто не пришел на запланированные сеансы. И я никак не могу с ним связаться.

– Это плохо.

– Есть еще кое-что. Его пациент, – Паз заглянула в документ, лежащий на столе, – очень угнетен, у него бывают приступы паники, и терапевт направил его к Рубену. Прошло все плохо. Очень плохо. Он намерен подать официальную жалобу.

– На что?

– Он говорит, что Рубен совершенно его не слушал.

– А что на это говорит сам Рубен?

– Да он, черт возьми, как воды в рот набрал! Наверное, думает, что все обойдется. Может, он и прав. Но он провалял дурака с этим пациентом, и тот рассердился. Очень рассердился.

– Думаю, все как-то решится само собой.

– В том-то и дело, Фрида. Извините, что сваливаю с больной головы на здоровую. Но я вроде смогла его убедить – в смысле, Алана Деккера – ничего не предпринимать, пока он не поговорит с вами. Я подумала, что, возможно, вы согласитесь принять его.

– Как пациента?

– Ну да.

– Господи, – вздохнула Фрида. – Почему Рубен не в состоянии сам разгрести то, что натворил? – Паз молчала, только умоляюще посмотрела на нее. – Вы уже обсуждали это с Рубеном? Не могу же я просто забрать у него пациента.