Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 9)
– Бессмертные боги спрятали ее в Египте. А на стенах Трои была только тень Елены Прекрасной, – кротко объяснил Эллий Аттик, опасаясь тяжелой руки офицера. – Я – не виноват. Историю об этом поведал Еврипид много столетий назад. Я все это рассказываю к тому, что с этой слезной драмой наша трупа добралась до окраин Египта, и там я впервые услышал историю о государстве дезертиров.
– Дезертир?! – отбросив в сторону занавеску, в закуток вступил фракиец. Отдал честь командиру, хлопнул по плечу Калеба:
– Смена караула, иди спать. Командир, позвольте обратиться: где дезертир?
В армии Валента, как и в армии Юлиана Отступника, впрочем, как и в любой другой, если она действительно армия, дезертиров ненавидят, карают быстро и зло. Неудивительно, что серпоносец Тирас мгновенно насторожился, оглядываясь и сжимая древко смертоносного оружия.
– Вольно, солдат, – успокоил ветерана трибун. – Ты не поверишь, но наш грек повествует сейчас о целом государстве дезертиров.
– Государстве дезертиров?! – переспросил ошеломленный солдат Империи. В его голове это просто не укладывалось. – А как такое возможно?
– Сейчас грек расскажет, – кивнул Германик.
– Командир, можно я послушаю? – хрипло выдавил из себя Тирас. – Впервые узнать такое за сорок лет!
Фракиец был настолько потрясен, что забыл, что сам только что заступил в караул и теперь просто обязан стать свидетелем происходящего. Неслыханное дело для серпоносца!
Впрочем, сам Константин Германик был потрясен не меньше. «Государство дезертиров!» Однако при чем здесь Калеб?
– Переведи ему приказ остаться. Поспит потом, – велел Аттику трибун.
Эллий что-то бросил Калебу, тот кивнул со своим вечным «кхе-кхе».
– Я совсем не уверен, командир, что полностью понял сказанное нашим стрелком – так начал свой рассказ Аттик. – Часть нашей беседы шла на греческом языке, который я, естественно, знаю, как полагается классическому актеру: в совершенстве и с блеском. Но, увы, наш друг не вполне понимает язык Софокла и Перикла. В то же время стрелок из теперь ведомой нам страны изъяснялся на странном наречии, смеси староегипетского и какого-то местного говора, которое, я полагаю, и есть языком загадочной и неведомой нам доселе страны Мероэ. Мне, как человеку бывалому и образованному, пришлось приложить немало усилий дабы…
– Море – рядом! – предупредил трибун, и многословный лицедей поспешил перейти к главной теме:
– Судя по всему, боец, по имени Калеб, то ли попал в плен, то ли бы продан родителями в рабство в военную школу, которая готовила в этой самой Мероэ телохранителей для царицы со странным именем Аманитерагиде.
Услышав знакомое слово, Калеб с удовлетворением замотал головой и попытался поправить Аттика, произнеся то же имя, но нараспев: «А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!»
– Почти угадал, – сказал довольный грек, – но даже для меня, который не только декламировал, но и в хоре пел (хористы часто напивались, и следовало их заменять), загадкой было правильное произношение имени царицы. Теперь понятно, что даже в варварском имени, впрочем, как и в варварской женщине, есть неотразимая прелесть. Недаром великий Еврипид рассказал о том, как аргонавт Ясон влюбился в варварку Медею. Впрочем, для аргонавта это плохо закончилось. Как и история нашего Калеба, который, судя по всему, боготворил свою царицу, с малолетства готовясь служить в ее личной страже.
– Командир, позволь прервать этого болтуна! – негодующе обратился фракиец Тирас к Константину Германику.
Получив немедленное согласие, Тирас решительно спросил Эллия Аттика, стараясь не смотреть в сторону Калеба, но взяв наизготовку серп:
– Ты, беззубый афинский паскудник! Прямо можешь сказать: эфиоп – дезертир?
– Да нет же! – с возмущением вскричал Элллий Аттик. – Изволь дослушать драму до конца, нетерпеливый зритель! Но так и быть, я открою тебе секрет финала. Никакой Калеб не дезертир! Я же ясно сказал: он служил царице в стране, которою прозвали «страной дезертиров». Но разве его вина, что он даже родителей своих не помнит, а уж тем более не знает, из какого он сам племени! Но уж наверняка не из этой страны, иначе зачем его было готовить в личную гвардию?
И Константин Германик, и фракиец Тирас, немного подумав, почти слаженно кивнули. В самой Империи солдат не ромеев было очень много. А в комитатских пограничных районах практически все бойцы разговаривали на разных наречиях Ойкумены. В гвардии императора служили батавы, служили аланы, они же сарматы, а сам начальник гвардии Иосаф хоть и считал себя уроженцем Константинополя, но родители его были из германского племени тайфалов. Однако никому не приходило в голову ставить Иосафу это в вину.
Вполне естественно, что здравая идея вербовки гвардии из чужестранцев пришла в голову и царице далекой страны с певучим именем.
– А страну эту прозвали «страной дезертиров» очень давно, задолго до рождения Спасителя нашего, за много сотен лет, – продолжал Аттик. – Случилось это тогда, когда войско египетского фараона Псамметиха, сына Нехо, в котором, кстати, служили и греки, мои сородичи, отправилось в поход на завоевание новых территорий. Фараон в этом походе умер. Что прикажете делать солдатам? Мои сородичи вернулись домой, а часть египтян по каким-то причинам вдруг решила отколоться от основной армии и отправилась вдоль течения Нила на поиски новой родины. Нашли они ее в междуречье, где сходится Белый и Голубой Нил и река Атбар. Местность благодатная, урожай собирают два раза в год. Рыбы бывает так много, что весло в ней буквально стоит; а бесчисленные стада носорогов обеспечивают ретивого охотника крепчайшей шкурой для щитов и ценными рогами – сырьем для умелых ремесленников. Так было основано государство Мероэ. Частью – египетское, частью – варварское. Посудите сами: Калеб рассказывал, что в столице рядом стояли храмы египетского бога Ра, храм Льва, которому поклонялись как божеству, и храм гигантского Слона. Тоже божества, надо полагать.
– Кого?! – возмущенно спросил фракиец Тирас, который рубил боевым слонам хоботы и имел все причины недолюбливать это дикое животное.
– Слонов, – не обращая внимания на гнев Тираса, – пояснил Эллий Аттик, – у них своих не было. Но, что самое интересное, судя по рассказам нашего лучника, их привозили из какой-то далекой страны, где змеи росли на деревьях. Нетрудно догадаться, что речь шла об Индии, просто Калеб, который там никогда не был, решил, что лианы, обвивавшие громадные деревья, и есть змеи.
– Уважаемый и великолепный трибун, – внезапно обратился Эллий Аттик к Константину Германику. – Если ты сейчас отдашь строгий приказ нашему могучему Тирасу не размахивать своим смертоносным серпом, то я приготовил изрядный сюрприз.
– Бог из машины, – кивнул Константин Германик, который вынужден был время от времени сопровождать тестя в греческие театры в Византии. Обычно под этим термином понималось неожиданное появление на сцене (в клубах дыма и под гром медных тарелок) чего-то уж совершенно неожиданного: то ли Зевса, то ли готов.
– Тирас, – обратился командир к своему солдату. – Сейчас поубавь свой пыл, произойдет нечто странное.
Тирас, который в театр не ходил, предпочитая хороший кабак, ничего не понял, но кивнул головой в знак того, что приказ услышал.
Эллий Аттик, выдержав паузу, начал что-то втолковывать Калебу, похоже, убеждая в чем-то. Тот явно не соглашался. Грек очень артистично развел руками, демонстрируя, что он бессилен уговорить этого черного исполина.
И вдруг Калеб почти пропел. Или – проревел?!: «А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!»
Лучник, развернувшись, быстро подошел к банке ближайшего гребца. Бесцеремонно столкнув спящего, нагнулся, извлек из-под сиденья свой солдатский мешок и снова вернулся к компании. Запустив руку в мешок, эфиоп достал из него большой бронзовый кубок с железными ручками, на котором отчетливо проступило искусно вырезанное изображение слона. В глаза животного были вставлены два зеленых изумруда, светившихся холодным светом, высокий лоб инкрустирован серебром, а на поднятом хоботе виднелись… кольца конической формы! Точь-в-точь как на большом пальце Калеба! По всему было видно, что изделие не только очень ценное, но дорогое лучнику как воспоминание.
– Вот это – вещь! – Константин Германик осторожно провел рукой по кубку. – Откуда оно у тебя?
Калеб понял вопрос и что-то взволнованно объяснил Аттику.
– Несколько лет назад, – склонив голову, грек выслушал стрелка и начал переводить: – Местная царица направила к нашему величайшему императору Валенту посольство с предложением заключить союз. Насколько я понял, убоявшись нападения армии царя Эзаны из соседнего, гораздо более мощного Аксума.
– Ну, про Аксум, я, положим, слышал, – кивнул трибун. – Все-таки в Карфагене служить довелось.
– В качестве даров в посольстве оказался и наш Калеб, лучший стрелок Мероэ, а также громадный слон, как воистину большой символ той страны. Но все оказалось проще и трагичнее, как в пьесах Софокла. Не успело посольство достигнуть Константинополя, Эзана взял приступом Мероэ, все погибли.
– А слон?! – в возбуждении вскричал фракиец Тирас.
– Сдох по дороге, – меланхолично ответил Эллий Аттик.
– Наверное, оно и к лучшему, – подвел итог Константин Германик. – Зная «любовь» нашего государя к слонам, я думаю, что ничем хорошим посольство бы не кончилось.