Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 39)

– Как ты рассмотрел на таком расстоянии? – недоверчиво сощурился Константин Германик.

– У меня взгляд острый, с детства учили определять: каков товар на судах, зашедших на озеро Нобель, – неохотно признался Лют-Василиус. – Поэтому офицера на скале разглядел без труда. Он очень грамотно организовал засаду. Опасный гот, этот твой знакомый.

– О ком это ты?! – искренне удивился Константин Германик.

– Как это: «о ком»?! О том офицере, который твоему псу свинину таскал. Он нас встречал, он же и провожал.

Атаульф! Константин Германик мигом вспомнил, что разведчик-гот показался ему знакомым. Тогда рассмотреть пристальнее времени не хватило. Да даже если бы хватило. После удара согдийской булавой по шлему Германик временами стал хуже видеть.

Глава ХХVII

Разговор с пиратом о поэзии

Как ни странно, но анта Маломужа гребцы, нанятые покойным Аммонием для дальнего похода, сочли за своего чуть ли не в первый день. Точнее – вечер. Мало того что Маломуж мигом слопал половину котла горячей рыбной похлебки, так еще, не сходя с места, выпустил дурной воздух с таким грохотом, словно крепостная башня обрушилась.

То, что ант не говорил по-гречески, гребцов не смутило. Некоторые из них, особенно рожденные во Фракии и германских землях, этот язык впервые услышали только на торговом флоте.

Наблюдая трогательную сцену братания бывших варваров с новоприбывшим, Константин Германик все перевел на понятный ему, военный лад. Тут же вспомнил «теорию среды», о которой ему поведал знатный гость в доме тестя, один из высших командиров армии императора Валента, протектор-доместик Аммиан Марцеллин.

Суть ее оказалась весьма занятной и полезной для молодого офицера. Согласно теории, народы отличаются друг от друга потому, что живут в разном климате, ведь из-за кривизны поверхности земного шара солнечные лучи падают неравномерно. Именно количеством солнечных лучей и определяются черты национального характера народов и племен, населявших Ойкумену, обитаемую землю.

Во время войны эта теория, безусловно, находит свое подтверждение. Одни народы наваливаются с безрассудной отвагой, бьются горячо, но бестолково. Другие начинают битву только в строю, дисциплинированы даже в отступлении.

Вот, к примеру, готы. В чем-чем, а в дисциплине им не откажешь, они всегда спокойны и холодны, как их легендарный остров Скандза, покрытый льдом и снегом.

Персы и арабы, с которыми трибуну пришлось столкнуться в Юлиановом походе, храбры, но часто слишком горячи и безрассудны. Сказывается избыток солнца, жара.

Поэтому, глядя на теперь уже своих гребцов, трибун мог без труда определить, с какого края света попал на Гипанис неприкаянный бродяга. «Впрочем, ни одного из гребцов в солдаты больше зачислять нельзя. Трусливы и напуганы. Следует набрать новых при первой же возможности», – решил для себя Константин Германик.

Философские размышления и практические умозаключения римлянина своеобразно подтвердил подошедший Эллий Аттик с Цербером на коротком поводке:

– Господин, мы славно погуляли, но никого не удалось загрызть.

Трибун скупо улыбнулся. Он приказал выгуливать Цербера подальше от гребцов-простолюдинов. Пусть лучше привыкает к запаху солдатского пота, железных доспехов и дубленой кожи. Запах казармы, знакомый Константину Германику с детства.

– Приведи сюда нашего анта-проводника, – приказал он греку. – И разыщи Люта, что-то я его не вижу.

Если Маломужа найти было несложно, медвежья фигура анта заслоняла собой половину вечернего костра, то за Лютом-Василиусом пришлось побегать. Причем буквально. С удивлением узнав, что Люта нет поблизости, Константин Германик не на шутку встревожился и скомандовал гребцам: «Кончать пердеть, бегом искать Люта!»

Не полагаясь на гражданских, которые боялись далеко отойти от костра, он велел Калебу и Тирасу присоединиться к поискам. Те ушли в ночь и вернулись нескоро. Фракиец шагал первым, держа в каждой руке по копью. Приблизившись, положил их к ногам командира:

– Это – Люта. Ни с чем не спутаешь, он свои копья кожаным ремнем обматывает от центра ближе к наконечнику, чтобы метать было сподручнее.

– Где ты их нашел?

– Не я. Калеб напоролся. Копья были воткнуты недалеко от берега Мертвой реки шипом-втоком в песок.

Калеб продемонстрировал обратный конец копья. На бронзовом лепестке, который можно было воткнуть в землю, на случай, если копье временно не требовалось, еще остались крупинки мокрого песка.

– Ну, не топиться же он отправился, – недовольно сказал трибун. – Опять Лют самовольничает.

В это время что-то гортанно произнес черный стрелок. Германик посмотрел на Эллия Аттика: «Переводи, чего ждешь».

Актер замешкался, потом обратился к Калебу, что-то переспрашивая. Гордый африканец молчал, очевидно, полагая ниже своего достоинства повторять сказанное.

– Командир, насколько я понял, наш большой черный друг утверждает, что Лют-Василиус – самый великий воин, которого «он встречал в своей жизни».

– Неужели?! А почему он так решил? – искренне удивился трибун.

Грек снова обратился к стрелку. На этот раз тот разразился длинной тирадой. Выслушав ее, Аттик с серьезным видом заявил:

– Калеб считает, что Лют-Василиус отважен и умен. Хитер и беспощаден к врагу. Но даже не это главное. Главным достоинством Люта-Василиуса, по мнению Калеба, есть то, что (я перевожу дословно): «Воин с Севера умеет держать свое тело на воде и даже удерживать его под водой».

– Умеет нырять и хорошо плавает, если по-простому, – подытожил Константин Германик. – Что ж, надо полагать, это до глубины души поразило жителя пустыни.

Трибун велел прекратить поиски и укладываться на ночлег. На посту оставил Калеба. Уже засыпая, он заметил, что тот достал из солдатского мешка бронзовый кубок, на котором было вырезано изображение слона с зелеными изумрудами вместо глаз.

Эфиоп аккуратно поставил кубок на расстеленный кусок кожи и пал ниц. Затем присел, скрестив ноги и, раскачиваясь взад-вперед, принялся что-то страстно бормотать. Закончив, неожиданно, совсем по-детски всхлипнул.

«Как его родина звалась? Мероэ, кажется? – уже засыпая, подумал Германик. – Сожгли там все».

Под утро заявился перепачканный грязью и промокший до нитки Лют-Василиус.

– Извини, командир, задержался. Я свои копья искал, – как ни в чем не бывало ответил он на немой вопрос едва отошедшего ото сна Константина Германика. – А-а, так вот же они!

– Копья обнаружил Калеб, – терпеливо сообщил своему бойцу трибун Галльского легиона. – А тебя бы лучше сразу распять за дезертирство.

– Это – не по-христиански, – возразил Лют. – Кроме того, я пост не оставлял. Очередь была Тираса.

– А ты куда делся? Отправился на ночь глядя грехи смывать в Мертвовод?

– Я попытался обезопасить тебя и твою команду, – с достоинством ответил Лют-Василиус. – Вот…

С этими словами бывший пират достал из-под рубахи что-то желто-красное и протянул на вытянутой ладони.

Отрубленный указательный палец с железным перстнем. Трибун даже не поморщился:

– Чей?

– Готского часового. Зарезал на обратном пути.

– Рассказывай, – потребовал Германик.

Лют-Василиус с готовностью сообщил, что вечером решился без согласия старшего разведать позицию готов, оставшихся по ту сторону Мертвой реки. «А вдруг они планируют переправиться? Тогда нам всем – конец».

Готы, по словам разведчика, о подобном и не думали. Во всяком случае сейчас в устье Мертвовода, где река впадала в Гипанис. В каньоне, послужившем местом для засады, с быстрым течением и обилием подводных камней этого сделать также было нельзя.

– Еще с вечера они стали собираться в поход, – сообщил Лют-Василиус, – лагерь собрали, сами плотно поели и коней накормили ячменем.

– Ячменем? – переспросил пораженный Германик. По походному опыту он знал, что после зимы варварская конница атаковать практически не способна. Кони страдают от вынужденной плохой кормежки, истощены. Варвары, особенно северяне, зимой голодают сами, что тогда говорить о лошадях! Конечно, готская конница традиционно хозяйски присмотрена, но кормить лошадей ячменем! Что-то в самой Ольвии, да что в Ольвии – во дворце наместника сильно сытых и оттого довольных солдатских лиц римлянин не встретил!

– Они покормили лошадей ячменем, – подтвердил Лют-Василиус. – Часовой, который ударился о мой нож, как раз пытался украдкой насытиться его остатками, выбирая зерна из мешочка для кормления лошади. Вот так. Судя по всему, рано утром готы отправились вверх вдоль Мертвовода. Надо думать, в поисках переправы.

– Куда и зачем, как ты думаешь?

– Если позволишь, трибун, я скажу тебе правду. Готы во главе с твоим любезным Атаульфом явно собираются догнать и прикончить тебя персонально. Что-то ты или не то увидел, или не так сказал, или утаил что-то. А может, украл?!

С этими словами бывший пират с пониманием посмотрел на трибуна Галльского легиона.

– Не меряй по себе, – недовольно поморщился Константин Германик. – Не понимаю, чем я готам не угодил. Наместник меня принял как почетного посла, его офицер открыл арсенал, повел на крепостные стены. Зачем теперь меня убивать?

– Знаешь, командир, – помолчав, ответил Лют-Василиус. – Скорее всего, ты узнаешь о причине только перед смертью.

– Твоя правда, – вынужден был согласиться Германик. – Иди, поднимай гребцов. Все на лодию, иначе обедать будем в аду. Я думаю, конные готы уже нашли переправу.