Никита Тихомиров – Зов Айнумосири (страница 2)
Сначала нужно было задобрить «хозяев» этого места, ведь место это, ко всему прочему, камуи, священно, а значит, здесь обитали те, кому нужно обязательно принести жертву: не только ранке куру и ранке мат – воду роняющие муж и жена (они вон там живут, в том самом маленьком водопаде, где ручей сливается с речкой), но также дух – смотритель реки.
Найдя сухую ивовую ветку среди камней, он достал из-за пояса длинный нож с обёрнутой кожаным ремнём рукоятью, отсёк сильным ударом изрядный кусок, слегка подравнял его, снял кору, после чего, выбрав один конец, стал стругать его, но так, чтобы стружки не отлетали, а образовывали бахрому. Занимался он этим делом старательно и долго. Наконец, придирчиво осмотрев изделие со всех сторон, он удовлетворённо хмыкнул и, зажав палочку в руках, резво перескочил по камням через поток и воткнул её в покрытую мхом кочку рядом с маленьким водопадом. Сделав это, он почтительно поклонился и вернулся к тому камню, на котором оставил острогу. Теперь, полагаясь на покровительство и доброе отношение «хозяев», можно без опаски и за дело приниматься.
Подобрав острогу, он пристроился на камне и склонился над тёмной водой, приготовившись ждать удобного для удара момента. Вокруг бойко шумели каскады воды, в которых, как он знал, водилось великое множество всевозможной рыбы, большой и малой. Ему хорошо было видно дно заводи, покрытое мелким щебнем и илом, откуда выглядывали пузатые окатыши да гнилые бурые палки. С низовьев речки, где она вливалась в широкий морской залив, тянуло запахом водорослей, выброшенных прибоем на берег. Он с удовольствием втягивал носом свежий прохладный воздух, смешивавшийся с тяжёлым прелым дыханием безбрежного древнего леса, и улыбался оттого, что находится в чудесном потаённом месте, где всё вокруг – и лес, и вода, и воздух – камуи.
Но рыба почему-то не шла. Он долго вглядывался в подрагивающую, будто пульсирующую воду под камнем, но в заводи по-прежнему было пусто, только неутомимый ручейник, борющийся с сильным течением, без устали волочил свой склеенный из частичек дресвы домик по шершавому неровному дну. В траве над берегом шебуршали, перебегая от кочки к кочке, от одной валежины до другой, полосатые весёлые бурундуки, собирая с земли семена и травки. По веткам кустов скакали мелкие пёстрые птички; от их непрестанных прыжков тонкие, усеянные длинными листочками ветви покачивались, но из-за шума гремящей реки ни шорохов, ни даже птичьей трескотни слышно не было. Оторвав взгляд от речного дна, он невольно залюбовался окружающим: порханием птиц у кустов черёмухи; плавным, невесомым полётом бабочки в невидимых воздушных струях под сенью леса; беззаботной толкотнёй неугомонных бурундуков; с неистощимой силой клокочущим потоком, который словно стремился обогнать время и выброситься на ровный простор бухты, навстречу горячему утреннему солнцу. Привыкший к одинаково серым дням, иногда с дождями, иногда без, повторяющимся с завидным постоянством, его глаз радовался ярким переливам красок на убранстве леса, безоблачному голубому небу, всё более разогревающемуся воздуху, возне и копошению живности; радовал его и тихий ветерок, пробегающий по верхушкам трав и покачивающий дружелюбно распростёртые лапы папоротников. Редко выпадают дни, подобные этому. Всё чаще с моря приходят густые туманы, цепляющиеся за вершины гор, сыплющие мелким дождём тучи или воющие в ночи ураганы, срывающие с домов крыши, опрокидывающие сушила, крушащие исполинские вековые дубы и пихты. В такой день, как этот, всё улыбается, а неспокойная человеческая душа, как говорят его соплеменники, вытягивается.
Потом под водой появилась тень. Сильным взмахом он поразил рыбу острогой и извлёк её из воды. Подняв свой первый улов на вытянутых руках над головой, он поблагодарил «хозяев» и отнёс трепещущую рыбину на берег, подальше от воды. Когда он вернулся и снова занял прежнее место на камне, нагнувшись над рябью воды, ему показалось, что маленький водопад на противоположном берегу как-то по-особому булькнул: это роняющие воду муж и жена порадовались его добыче. И в этом он усмотрел добрый знак: значит, они приняли его жертву (а ведь всем известно, как духи и боги охочи до инау[4] – «кудрявых» шестов, вырезанных из ивовых прутьев) и теперь обязательно одарят его неплохим уловом и ему не придётся возвращаться в деревню с пустыми руками.
Солнце всё выше поднималось над лесом. Его жгучие лучи, проникая в просветы, уже не просто грели спину, но обжигали. Пришлось даже аттуси скинуть, чтобы взопревшая спина пообсохла. На берегу между камней, возле сумки, уже блестело крупной чешуёй несколько рыбин, радуя сердце. Прохладный бриз, дувший с устья речушки, сменился жарким дыханием разогревшегося на песчаных пляжах воздуха. Уже не было той прохлады, что витала над землёй ранним утром и приятно освежала и бодрила тело. Под пологом зелёного леса повисла гнетущая духота. Вскоре стало понятно, что рыбы больше не будет. Тогда он, глубоко вздохнув, распрямил затёкшую спину, почувствовал, как застоявшаяся кровь растекается по усталым мускулам. Вытянул ноги и, упёршись руками в горячий камень, с наслаждением запрокинул голову, подставив лицо под замысловатую игру светлых и тёмных пятен. Зажмурил глаза: вот свет заиграл на его веках, а вот снова стало темно, опять свет и снова тень. Потом встал, прошёлся по камню, встряхнул головой и, нагнувшись низко над водой, опустил в неё руки, ощутив, как бодрящий холодок поднимается от кончиков пальцев к локтям и выше. Затем зачерпнул пригоршнями воды и омыл вспотевшее лицо и шею, лёг на живот и стал жадно пить. Вместе со студёной водой в него вливались новые силы, прогоняя нахлынувшую было сонливость. Утолив жажду и дождавшись, пока уляжется поднятая им рябь, он всмотрелся в своё подрагивающее отражение. Чудно как-то видеть самого себя. Он провёл ладонью по слегка опушённой верхней губе, потеребил жиденький пух на подбородке, заглянул в свои карие глаза. Чудно! Губы его растянулись в широкой улыбке, исказив нанесённый на них узор татуировки. Он приподнялся, а затем ударил по воде, взметнув фонтан ослепительных брызг, засмеялся, глядя, как в поднятых волнах исчезло его отражение; высоко подпрыгнул и соскочил с камня на берег, разбросав мелкий щебень.
Из сумки он достал небольшую округлую лепёшку, одну из тех, что мать испекла ещё с вечера, перед тем как лечь спать, и, отщипнув от неё кусочек, отправил в рот. Быстро работая челюстями, он вдруг понял, как сильно проголодался. Ел торопливо. Даже поперхнулся. Извлёк из сумки украшенную письменами и рисунками чашку, зачерпнул воды и попил, чтобы прочистить горло. Такие чашки везут люди с Южных островов Яван, выменивая их на лахтачьи шкуры и тюлений жир у загадочного народа сисам[5].
После еды он нанизал пойманных рыб на верёвку, ополоснул руки и присел на камень, на котором рыбачил, прислушиваясь к шуму гремящей реки и вглядываясь в зелёный полумрак зарослей, наслаждаясь величественным умиротворением этого затерянного среди лесов места, где всё вокруг было камуи. Перед уходом он хотел ещё раз соприкоснуться с таинственной силой, хотел, чтобы она вошла в его плоть, напитала собой его помыслы, чтобы можно было хоть небольшую частицу её унести с собой в родной котан[6]. Он смотрел на пенистые, перехлёстывающие через камни воды реки, на замшелые глыбы, между которых выбивался маленький водопад, на гордо вздымавший кудлатую головку инау, на папоротники, подступившие к самому берегу, на деревья и ощущал, что за всем этим стоит недоступный человеческому глазу другой мир – мир камуи, мир богов и духов, населяющих всё и вся. Он вдыхал этот воздух, наполненный множеством самых разных запахов и их оттенками, чувствуя, как вместе с ним в него пробирается и нечто иное, что приобщает его к этому месту, к этим деревьям, камням и к этой говорливой речке, то, что роднит его с «хозяевами».
А потом вдруг всё поплыло: лес вокруг него завертелся, куда-то отодвинулся, вода захлестнула его и исчезла, ушёл куда-то, провалился и камень, на котором он восседал; всё смешалось: краски, предметы и ощущения, и он словно повис в пустоте…
Но вот он снова услышал завывание ветра на дальнем мысу и грозный рык прибоя в прибрежных скалах. Влажный, пахнущий морем воздух холодил лицо. Он приоткрыл веки. Взгляд упёрся в низкий потолок из оглаженных палок, крытых дерновиной. Ниже сквозь полумрак проступала каменная кладка стен полуземлянки с торчащими из щелей пучками сухой травы и мха. За спиной его из темноты раздавалось тяжёлое сиплое дыхание. В очаге пищал недогоревший уголёк, тонко-тонко, словно комар. На земле перед входным проёмом, завешанным драной оленьей шкурой, расплылось пятно тусклого света. Сбоку от входа лежали кожаные доспехи с нашитыми деревянными дощечками, которые, спустя столько времени, так никто и не очистил от грязи; рядом, подпирая стену, стояло копьё. При взгляде на оружие, он вспомнил о своём луке: где же он? Пошарил рукой возле лежака: ага, здесь. Успокоенно вздохнул и потянулся. Заныла нога: пару дней назад, когда ходил на равнину в поисках какой-нибудь дичи, споткнулся и подвернул ногу. Поморщившись от жжения в связках, повернулся на бок и сел – заскрипели жерди лежанки.