Никита Семин – Сын помещика 9 (страница 13)

— Что за работа? — тут же уцепился за мои слова адмирал.

Блин, и вот что мне ему отвечать? Я ведь обещал Фарруху и его друзьям, что о виде картин никто не узнает.

— Портрет писался не по канонам персидского художественного искусства, — нашел я выход. — А по европейским лекалам. Наша страна гораздо ближе Европы, вот и приехали они ко мне, как прознали про мой талант.

Озадачил я контр-адмирала, по глазам его вижу. Он-то думал, что я ничем объяснить его претензий ко мне не смогу — а тут «по полочкам» разложил. Пауза затянулась, и я решил ее прервать:

— Вы ошиблись, решив, будто являетесь обвинителем. Вы не судья, а я не преступник. Если так безусловно уверены в своей правоте — обращайтесь в жандармерию. Мне скрывать нечего. Но не удивляйтесь, если потом вернетесь посмешищем в столицу, когда ваши ложные обвинения рассеются как дым.

Сказав, я встал и, не прощаясь, покинул мужчину. Вслед мне ничего не донеслось. Что бы за человек ни был этот Краббе, но «держать удар» он умел. Да уж, не так я представлял себе встречу с высшим чином из морского ведомства.

Мои последние слова не были блефом. И в тоже время — я намеренно их сказал, провоцируя адмирала. Если он дурак — сделает так, как и грозился. Но мне и правда скрывать нечего. Если умный — поостережется, прежде чем побольше не соберет обо мне информации. В обоих случаях я в выигрыше. Но из разговора я бы поставил все же на второй вариант. Будь Николай Карлович дураком, обязательно бы попытался меня остановить или вслед что-то крикнул. Скорее всего угрозы. Не сделал. Выходит — умный, но почему-то его не в ту степь занесло. Эх, жаль теперь точно через него свою репутацию не поднимешь. И другом или просто хорошим знакомым не стать. С таким-то изначально негативным настроем. И ведь про мою песню — ни слова не сказал! Или не слышал, или отмахнулся. Ладно, не сложилось, так тоже бывает. Не все же мне «в дамках» ходить.

«Ну каков наглец!» — возмущенно-уважительно подумал Николай Карлович, когда за парнем закрылась дверь.

Смелых людей контр-адмирал любил и уважал. И Винокуров оказался не из робкого десятка. Но это мужчина отметил еще и раньше — из доклада, что юноша сумел от бандитов отбиться. Однако что теперь делать-то?

Мысленно перебирая весь прошедший разговор, Краббе пытался понять — была ли допущена им какая-то ошибка? Или юноша — просто прекрасный актер, а его предложение «отдать» его жандармерии — чистый блеф, как в картах? Сразу на ум пришла самая первая реакция парня на обвинение в предательстве. Этими словами адмирал хотел выбить Винокурова из равновесия. Натиск, давление — вот что хорошо как в бою, так и в словесной дуэли, к которой готовился адмирал. Но юноша лишь сильно изумился, а никакого страха от обвинения не испытал. Даже легкого. Да если бы Николай Карлович вот так обвинил самого честного офицера — то даже у того промелькнули бы нотки испуга в глазах! Не потому, что виновен, а потому — что может сесть по ложному обвинению. У парня такого не было.

«Молодость и максимализм. Не знает еще, что бывает и по навету сажают и жизни лишают», — пришел к выводу Краббе. Но получалось, что Роман Винокуров не работает на персов. Во всяком случае напрямую.

— А какие объяснения-то подобрал! — усмехнулся мужчина. — Патент, портреты особые, которые персы у себя получить не могли. Ладно, художник он хороший, но еще и изобретатель? Тут ученые и инженеры бьются, чтобы что-то новое придумать, а здесь — юноша в глухомани сидит и «патенты» регистрирует. Ну что за чушь⁈ Или… — задумался вдруг адмирал.

Проверить поступление денег было легко. Парень сам дал добро, и Николай Карлович был уверен — в банке подтвердят перевод за патент. Вопрос в ином — что такого зарегистрировал парень и откуда он взял знания. Сам Краббе видел лишь два варианта — либо Винокуров выдал изобретение какого-то своего холопа-самородка за свое, что вполне возможно, либо ему «подкинули» идею. Отметать вариант работы юноши на персов адмирал пока не хотел.

— Передать деньги напрямую — возникнут вопросы. К тому же это прямое предательство, а тут в глуши все на виду. Быстро бы доложили о резко разбогатевшем юноше куда следует. Чисто из зависти. Но вот дать знания… и таким образом передать деньги…

Мысль адмиралу понравилась. Он хоть и не силен в «игре разведок», но чувствовал — что это вполне в их духе. Вот только, зачем парень так «выпячивается»? Словно сам хочет, чтобы его заметили.

— А если и впрямь хочет? — озадачился Краббе.

Мысли мужчины вернулись к тем странным персам, которым Винокуров рисовал картины. Почему они не могли их сделать у себя на родине? Только в одном случае — если «дома» эти персы не входят в правящую элиту. Оппозиция шаха!

— Пойти в наше посольство не могут — сразу себя рассекретят, — стал размышлять вслух адмирал. — Да еще и у нас отношения с шахом складываются хорошо. Пусть и не без шероховатостей, но все же… К кому обратиться у нас — не знают. И тогда…

Да, вариант «подсветить» своего человека, которого персы даже могут отрабатывать «втемную» возможен. Кто-нибудь, вот как сам Краббе, обязательно бы заинтересовался столь энергичным юношей. А там бы вышел и на его контакты с персидской оппозицией. Причем доказать, что они именно оппозиция — невозможно. Пока что.

— Что я хотел? В жандармерию его сдать? — усмехнулся Николай Карлович.

Да, вот на это персы могли рассчитывать. А там — уже выдвинуть свое предложение полуофициально через Винокурова. И в глуши все это происходит, чтобы кто-то из окружения шаха об этом контакте не узнал. Дальше по цепочке информация дойдет в столицу…

— И если слухи о желании императора получить связь с персидской оппозицией верны, то за их предложение ухватятся.

В таком ключе и поступок Скородубова становился понятен. Привлечь максимально внимание к себе, раз уж на парня никто пока «не клюнул». И дать этому капитану формальный повод, чтобы его потом могли оправдать за оставление боевого поста. И что удивительно-то — во всем остальном Скородубов чист! Такого Николай Карлович давно не видел. Как стал наводить порядок во флоте, так почитай впервые столь кристально честного офицера встретил, у которого еще и порядок на корабле почти образцовый.

— А не слишком ли хитро? — тут же попытался опровергнуть сам себя Краббе.

Но ответа на этот вопрос не было. Зато был еще один вопрос:

— Так что мне с вами всеми делать-то?

— Ваше превосходительство, — прервал размышления адмирала адъютант. — Еще один отчет.

Взяв бумаги, Николай Карлович пробежался по ним взглядом. И новые данные лишь укрепили его в своих предположениях. Винокуров увез к себе в поместье двух персов — какого-то важного человека, но не из дворян, и переводчика. Уж не связной ли это?

— Пусть у жандармов голова болит, — решился мужчина и взялся за перо.

Подробно описав все несуразности, что он выявил в процессе своей проверки, Краббе подумал, и добавил еще и свои мысли о возможном желании персов «выйти на контакт».

«А то тут такой дуболом может сидеть, до сих пор не взявший этого юношу в оборот, что просто расстреляет его — и все», — хмыкнул про себя адмирал. И с чистой совестью передал бумагу адъютанту, чтобы тот отнес письмо в местное отделение жандармерии.

Глава 7

18 октября 1859 года

«Мда, вот и не верь после такого в женскую интуицию», мысленно покачал я головой, неторопливо двигаясь по улице.

Чтобы разложить ситуацию в голове и привести мысли в порядок, я решил не брать извозчика.

«И что на адмирала нашло? Не может Петра Егоровича подловить, а без результата возвращаться в столицу нельзя? Но и я хорош — вспылили как мальчишка. Нет бы спокойно, а не на эмоциях, доказать свою правоту. Прямо там, в разговоре. Глядишь, еще бы и Скородубову помог. Сейчас же прямо и не знаю, чего ждать».

Причину в своем поведении я видел одну. Точнее две — гормоны молодого тела все еще «шалят», это раз. Раньше это выражалось сильнее и ярче, пока я не решил проблему, периодически спуская пар с Настей, а до того — с Пелагеей. Но очевидно, что все еще формирующееся тело, да еще под влиянием моих тренировок иногда подкидывает вот такие подлянки в виде излишней импульсивности. И вторая причина — я был банально не готов к такому повороту событий. Ожидал одного, а получил совершенно иное. И в ответ на агрессию стал инстинктивно защищаться. И без опыта подобных переговоров это вылилось в импульсивный отказ от дальнейшего разговора и мой демонстративный уход. Что говорит не в мою пользу.

— И что дальше делать? — задал я сам себе вопрос.

Тут многое будет зависеть от поведения адмирала. Если он продолжит давить, придется мне как-то защищаться. И не кулаками, конечно, а в информационном поле. Еще Краббе может, как и угрожал, передать свои мысли жандармам. Как поступят эти господа — понятия не имею.

Сам Николай Карлович тоже хорош. С одной стороны — оперативно собрать обо мне сведения, а с другой — не провести нормальный анализ и тут же «ринуться в бой». Сразу видно, что он не профессиональный следак, а вояка, пусть и флотской.

В целом, когда я дошел до доходного дома, то уже успокоился. Назад вернуться и пытаться переубедить адмирала уже поздно, надо принять ситуацию и подумать, что я могу предпринять теперь. Из очевидного — встретиться с кем-нибудь из местного высшего света, чтобы заручиться поддержкой и рассказать свою версию событий. Как известно, кто первым донесет весть, тот находится в выигрышном положении, а второму уже придется прилагать усилия, чтобы переломить мнение людей. Первая мысль была навестить госпожу Аверьянову. Вот только я ее отмел. После того разговора с тетей и ее признаний, что на женщин в нынешние времена смотрят «свысока» невзирая на заслуги, лучше мне обратиться к кому-то из мужчин. Борис Романович тоже не подходит. Слишком скользкий тип. Как бы он наоборот — не решил меня еще сильнее «утопить». Остаются офицеры флота. Не знаю, в курсе ли они о мнении адмирала в мою сторону, но даже если это так, меня-то они знают уже не первый день. И все же сомневаюсь я, что Краббе делился с ними своими мыслями про меня. Или делился, и потому телеграмма была столь короткой и неинформативной? В любой случае необходимо прояснить этот момент.