Никита Семин – Сын помещика 2 (страница 4)

К поместью он прибыл ближе к обеду. Навестив первым делом хозяйку — приличия все же соблюдать нужно, и с аппетитом подкрепившись за барским столом, Василий Емельянович отправился в деревню. Нужно было посетить местного десятского — Мирона Оглобова. Ну и жалобы крестьянские собрать, да отметки о смерти кого из крестьян взять, если таковые были.

В том, что умершие были, капитан убедился буквально через минуту, как подъехал к подворью десятского. Рядом с домом старосты, из сарая раздавался горестный плач. Надрывный, но такой знакомый — не раз капитан слышал этот ритуальный вой, который устраивали крестьянки по усопшим. Идти к дому старосты капитан не стал, решив сразу найти своего подчиненного и узнать все из первых рук.

Мирон нашелся в своей избе, где проживал с самого детства. Крепкий мужик, около тридцати лет, был уже третий год подряд выбран деревней в десятские, да и утвержден на этой должности самим капитаном. Какая ему разница, кто здесь будет занимать эту должность? Другое дело — у князя Белова. Вот там за кандидатурой десятских капитан тщательно следил, и не утверждал тех, кто посмел бы сказать хоть слово против князя, порушив такую удобную и прибыльную схему офицера.

— Здравствуйте, Василий Емельянович, — вытянулся перед Губиным Мирон.

— И тебе не хворать, — отмахнулся капитан, присаживаясь на табурет к столу. — Кого там отпевают?

— Акима, конюха Винокуровых.

— И когда он преставился? Да от чего? — удивился капитан.

И в то же время навострил уши. Смерть дворового слуги помещика показалась ему странной. В последний раз, как он его видел, тот ничем не болел. Да и сейчас не время для хвори — это для осени, да весны привычно. За лошадью не уследил, да та его лягнула? Али перепился и неудачно упал? На чей-нибудь кулак несколько раз. Такое капитан вполне допускал, так как о характере слуг всех помещиков собирал самую тщательную информацию. Вот от таких как Мирон и узнавал все подробности. Мало ли когда пригодится.

— Перепил, да до новой служанки Винокуровых домогался. Вот его Сергей Александрович и отходил плетью. Да так, что Аким четыре дня после этого провалялся, не вставая, да так и отдал богу душу.

— Так-так-так, — глаза капитана лихорадочно заблестели.

Чистоплюи Винокуровы подставились! Теперь-то можно будет и потрясти их мошну. Иначе — он, как образцовый страж закона, зафиксирует смерть дворового слуги от рук помещика. А за такое положена тюрьма. Даже если смерть непреднамеренная.

— И когда это было?

— Наказал в начале недели, а преставился Аким вчера.

— А Винокуров когда уехал?

— Дык, во вторник, — пожал широкими плечами Мирон.

«Получается, Сергей Александрович своего слугу в понедельник почти до смерти запорол. Понял, что наделал, да в Дубовку кинулся! И служанку свою увез. Как Григорий Александрович от этого переживал-то, — усмехнулся про себя капитан. — И для чего это все? Чтобы от себя подозрения отвести? Мол, при мне тот жив был, а когда помер, так меня и не было здесь. Но нет, шалишь… Так оно не работает. И стоит Ольге Алексеевне это объяснить».

Перед тем, как вернуться к помещице, капитан уточнил — кто был свидетелем наказания Акима, как он выглядел после того, были ли у него шансы выздороветь после наказания, али нет. Покинув все послушно рассказавшего Мирона, Василий Емельянович сходил до сарая, где отпевали конюха. В гробу и правда лежал знакомый по прошлым приездам мужик. Тощий и бледный. Капитан не поленился и, несмотря на возмущение воплениц, перевернул тело, осмотрев спину Акима. Удовлетворенно кивнув, офицер вновь пошел к поместью Винокуровых.

На порог дома капитан пришел в самом наипрекраснейшем настроении. Открыла ему служанка Евдокия и сразу позвала барыню.

Ольга Алексеевна все поняла по взгляду капитана. Тот увидел это в ее глазах, но держалась она достойно. Пригласила попить чай в зал, где и спросила, чем еще может быть полезна.

— Ольга Алексеевна, — начал самым ласковым голосом, на который способен, Василий Емельянович. — А что же вы не сказали, что у вас конюх богу душу отдал?

— Все мы смертны, — пожала та плечами. — Что же теперь, слезы лить о нем? Для этого вопленицы есть.

— Но не все умираем своей смертью, — улыбнулся капитан. На лице барыни не дрогнул ни один мускул, но окаменевший взгляд был для офицера лучшим доказательством ее вины. — Не успели вы тело закопать, а я ведь его осмотрел. И на спине полосы видел. Много полос. Некоторые аж до кости простираются. И десятский мой, Мирон, много интересного рассказал. Вы ведь понимаете, что это значит?

Помещица молчала и, не дождавшись реакции, капитан продолжил.

— А значит это, что по вашему мужу тюрьма плачет. Ведь были видоки того, как он слугу наказывал. Да и не один — а с сыном! Кто из них больший урон нанес? Али может оба постарались? Вы думаете, ваши слуги молчать будут? При вас — может быть, а в зале суда?

— Что вы хотите? — прервала Губина помещица.

— Ольга Алексеевна, вы же мудрая и умная женщина. Ну как я на такое могу глаза закрыть? Я все же представитель закона…

Поджав губы, Винокурова встала и на минуту покинула офицера. А вернулась с пачкой ассигнаций.

— Вот, двадцатка, больше он не стоит, — бросила на стол перед капитаном женщина деньги.

— А свобода вашего мужа? — попытался надавить на нее Василий.

— А ваша собственная? — яростно спросила в ответ помещица. — Если Сергея посадят, то я до губернатора дойду. И тогда все узнают, что у нашего соседа творится, которого вы покрываете.

Недовольно покачав головой, капитан собрал деньги и встал.

— Что же, думаю, ваш слуга, Аким, и правда много выпил. Вот сердечко и не выдержало. Чай, не молодец какой. Всего наилучшего, — откланялся он и, довольно насвистывая веселый мотивчик, покинул поместье.

Глава 3

25–26 июня 1859 года

Вернувшись домой, внезапно ощутил себя безмерно одиноко. До этого всегда была компания — либо отец рядом, или с тетей вот недавно в карты играл, дома мама с братьями и сестрой, можно в любой момент было подойти да поговорить. Правда у меня дел было полно — память восстанавливал, да к Уваровым с отцом катался. Но все же. А сейчас — все в театре, в усадьбе только слуги остались. Которых я и не знаю толком. Лишь Пелагея где-то ходит. Может, в выделенной ей комнате сидит, или еще чем занимается. И ни телефона нет, ни даже радио — послушать.

Короче, я не выдержал и позвал девушку. Та явилась в своем старом сарафане, который я даже и не знаю, как часто стирает. Один он у нее или есть другие, просто точно такие же? Отбросив ненужные мысли в сторону, я спросил ее, чем она занималась.

— Пока вас не было — в комнате вашей убралась, да сейчас вещи стираю, — пожала та плечами.

— Где тебя устроили-то? — спросил я ее.

Хотя и поздно, уже завтра нам обратно ехать, но только сейчас пришло в голову поинтересоваться размещением девки. Плохой из меня господин получается. Не забочусь о личной служанке.

— Да с остальными слугами в комнате, в женской половине, — снова пожала она плечами.

— Не обижают?

— Не извольте беспокоиться, барин, ко мне хорошо относятся.

— Ну ладно тогда. Я чего тебя позвал — ты говорила, что в деревнях все шить умеют? А из чего шьют-то?

— Так мы коноплю растим, — ответила девка. — Почитай у каждого подворья есть своя делянка. Еще шерсть собачью собираем. Если нарядное платье надобно, то тогда уже на базар идем — сукно покупать. Но это дорого, копить на один отрез приходится всей семьей. Потому и платьев у нас нарядных мало. А к чему вы это спрашиваете, барин?

— Да вот какая мне в голову мысль пришла, — решил я ответить на ее вопрос. — Мы с отцом тут инвентаря хорошего накупили. Чтобы работать душам было проще, и больше времени свободного оставалось, — глаза девушки от моих слов удивленно расширились. — И вот что в это свободное время делать-то крепостным? Просто на печи лежать? Так от такого, как отец говорит, дурные мысли в голову лезут. Вот и думаю — а не открыть ли нам ткацкую фабрику? Где души могли бы в свободное от работы в поле время дополнительную копеечку зарабатывать? И себя одеждой обеспечим, и на продажу пойдет. И сукно на нарядные платья купить можно будет. Как думаешь, ухватятся в деревне за эту идею?

— Как есть ухватятся! — горячо заверила меня Пелагея. — Токмо — а скока вы им положите за работу-то?

— Тут считать надо, — покачал я головой. — Сколько станок ткацкий стоит, сколько конопли у нас растет, да сколько ткани из нее выйдет. По времени — долго ли ее в нити переводить, что для этого потребно. Сколько ткань на рынке такая будет стоить. А главное — одежа из нее почем уйдет. Много думать и считать придется, прежде чем возьмемся за дело. И ты мне в этом поможешь.

— Дык, а как я… — растерялась девица. — Я же счет не уразумею. Токмо на пальцах.

— Да все тем же, — усмехнулся я, — расскажешь, как вы коноплю в нити переводите, да сколько времени на то уходит и сил. Как ткете из нее, и опять же — долго ли по времени это. Много ли баб таким занимается. Давай, присаживайся, да все мне и расскажи, что знаешь.

Вообще мысль о собственной ткацкой мастерской пришла ко мне спонтанно. Сказалось сразу несколько факторов: тут и реакция на новое платье девки, и ее откровение, что трусов крестьяне не носят, хотя запрещающего закона вроде и нет, и однообразие в одежде. Ну и последние слова Пелагеи о том, что денег на одежду у крестьян тупо нет. И если уж у них освободится время с изменением подхода к обработке полей, то грех не использовать это в том числе им во благо. Одежда — как и еда, пользуется спросом во все времена. Кстати о еде — про закупку зерна для будущей мельницы и сбыт муки мы с отцом ничего и не обсудили. Но может и к лучшему. Слона надо кушать по кусочку. Вот разберёмся с лесопилкой, и в будущем году уже появятся деньги на закупку паровой машины и для мельницы.