Никита Семин – Сын помещика 2 (страница 4)

К поместью он прибыл ближе к обеду. Навестив первым делом хозяйку – приличия все же соблюдать нужно, и с аппетитом подкрепившись за барским столом, Василий Емельянович отправился в деревню. Нужно было посетить местного десятского – Мирона Оглобова. Ну и жалобы крестьянские собрать, да отметки о смерти кого из крестьян взять, если таковые были.

В том, что умершие были, капитан убедился буквально через минуту, как подъехал к подворью десятского. Рядом с домом старосты, из сарая раздавался горестный плач. Надрывный, но такой знакомый – не раз капитан слышал этот ритуальный вой, который устраивали крестьянки по усопшим. Идти к дому старосты капитан не стал, решив сразу найти своего подчиненного и узнать все из первых рук.

Мирон нашелся в своей избе, где проживал с самого детства. Крепкий мужик, около тридцати лет, был уже третий год подряд выбран деревней в десятские, да и утвержден на этой должности самим капитаном. Какая ему разница, кто здесь будет занимать эту должность? Другое дело – у князя Белова. Вот там за кандидатурой десятских капитан тщательно следил, и не утверждал тех, кто посмел бы сказать хоть слово против князя, порушив такую удобную и прибыльную схему офицера.

– Здравствуйте, Василий Емельянович, – вытянулся перед Губиным Мирон.

– И тебе не хворать, – отмахнулся капитан, присаживаясь на табурет к столу. – Кого там отпевают?

– Акима, конюха Винокуровых.

– И когда он преставился? Да от чего? – удивился капитан.

И в то же время навострил уши. Смерть дворового слуги помещика показалась ему странной. В последний раз, как он его видел, тот ничем не болел. Да и сейчас не время для хвори – это для осени, да весны привычно. За лошадью не уследил, да та его лягнула? Али перепился и неудачно упал? На чей-нибудь кулак несколько раз. Такое капитан вполне допускал, так как о характере слуг всех помещиков собирал самую тщательную информацию. Вот от таких как Мирон и узнавал все подробности. Мало ли когда пригодится.

– Перепил, да до новой служанки Винокуровых домогался. Вот его Сергей Александрович и отходил плетью. Да так, что Аким четыре дня после этого провалялся, не вставая, да так и отдал богу душу.

– Так-так-так, – глаза капитана лихорадочно заблестели.

Чистоплюи Винокуровы подставились! Теперь-то можно будет и потрясти их мошну. Иначе – он, как образцовый страж закона, зафиксирует смерть дворового слуги от рук помещика. А за такое положена тюрьма. Даже если смерть непреднамеренная.

– И когда это было?

– Наказал в начале недели, а преставился Аким вчера.

– А Винокуров когда уехал?

– Дык, во вторник, – пожал широкими плечами Мирон.

«Получается, Сергей Александрович своего слугу в понедельник почти до смерти запорол. Понял, что наделал, да в Дубовку кинулся! И служанку свою увез. Как Григорий Александрович от этого переживал-то, – усмехнулся про себя капитан. – И для чего это все? Чтобы от себя подозрения отвести? Мол, при мне тот жив был, а когда помер, так меня и не было здесь. Но нет, шалишь… Так оно не работает. И стоит Ольге Алексеевне это объяснить».

Перед тем, как вернуться к помещице, капитан уточнил – кто был свидетелем наказания Акима, как он выглядел после того, были ли у него шансы выздороветь после наказания, али нет. Покинув все послушно рассказавшего Мирона, Василий Емельянович сходил до сарая, где отпевали конюха. В гробу и правда лежал знакомый по прошлым приездам мужик. Тощий и бледный. Капитан не поленился и, несмотря на возмущение воплениц, перевернул тело, осмотрев спину Акима. Удовлетворенно кивнув, офицер вновь пошел к поместью Винокуровых.

На порог дома капитан пришел в самом наипрекраснейшем настроении. Открыла ему служанка Евдокия и сразу позвала барыню.

Ольга Алексеевна все поняла по взгляду капитана. Тот увидел это в ее глазах, но держалась она достойно. Пригласила попить чай в зал, где и спросила, чем еще может быть полезна.

– Ольга Алексеевна, – начал самым ласковым голосом, на который способен, Василий Емельянович. – А что же вы не сказали, что у вас конюх богу душу отдал?

– Все мы смертны, – пожала та плечами. – Что же теперь, слезы лить о нем? Для этого вопленицы есть.

– Но не все умираем своей смертью, – улыбнулся капитан. На лице барыни не дрогнул ни один мускул, но окаменевший взгляд был для офицера лучшим доказательством ее вины. – Не успели вы тело закопать, а я ведь его осмотрел. И на спине полосы видел. Много полос. Некоторые аж до кости простираются. И десятский мой, Мирон, много интересного рассказал. Вы ведь понимаете, что это значит?

Помещица молчала и, не дождавшись реакции, капитан продолжил.

– А значит это, что по вашему мужу тюрьма плачет. Ведь были видоки того, как он слугу наказывал. Да и не один – а с сыном! Кто из них больший урон нанес? Али может оба постарались? Вы думаете, ваши слуги молчать будут? При вас – может быть, а в зале суда?

– Что вы хотите? – прервала Губина помещица.

– Ольга Алексеевна, вы же мудрая и умная женщина. Ну как я на такое могу глаза закрыть? Я все же представитель закона…

Поджав губы, Винокурова встала и на минуту покинула офицера. А вернулась с пачкой ассигнаций.

– Вот, двадцатка, больше он не стоит, – бросила на стол перед капитаном женщина деньги.

– А свобода вашего мужа? – попытался надавить на нее Василий.

– А ваша собственная? – яростно спросила в ответ помещица. – Если Сергея посадят, то я до губернатора дойду. И тогда все узнают, что у нашего соседа творится, которого вы покрываете.

Недовольно покачав головой, капитан собрал деньги и встал.

– Что же, думаю, ваш слуга, Аким, и правда много выпил. Вот сердечко и не выдержало. Чай, не молодец какой. Всего наилучшего, – откланялся он и, довольно насвистывая веселый мотивчик, покинул поместье.

Глава 3

25 – 26 июня 1859 года

Вернувшись домой, внезапно ощутил себя безмерно одиноко. До этого всегда была компания – либо отец рядом, или с тетей вот недавно в карты играл, дома мама с братьями и сестрой, можно в любой момент было подойти да поговорить. Правда у меня дел было полно – память восстанавливал, да к Уваровым с отцом катался. Но все же. А сейчас – все в театре, в усадьбе только слуги остались. Которых я и не знаю толком. Лишь Пелагея где-то ходит. Может, в выделенной ей комнате сидит, или еще чем занимается. И ни телефона нет, ни даже радио – послушать.

Короче, я не выдержал и позвал девушку. Та явилась в своем старом сарафане, который я даже и не знаю, как часто стирает. Один он у нее или есть другие, просто точно такие же? Отбросив ненужные мысли в сторону, я спросил ее, чем она занималась.

– Пока вас не было – в комнате вашей убралась, да сейчас вещи стираю, – пожала та плечами.

– Где тебя устроили-то? – спросил я ее.

Хотя и поздно, уже завтра нам обратно ехать, но только сейчас пришло в голову поинтересоваться размещением девки. Плохой из меня господин получается. Не забочусь о личной служанке.

– Да с остальными слугами в комнате, в женской половине, – снова пожала она плечами.

– Не обижают?

– Не извольте беспокоиться, барин, ко мне хорошо относятся.

– Ну ладно тогда. Я чего тебя позвал – ты говорила, что в деревнях все шить умеют? А из чего шьют-то?

– Так мы коноплю растим, – ответила девка. – Почитай у каждого подворья есть своя делянка. Еще шерсть собачью собираем. Если нарядное платье надобно, то тогда уже на базар идем – сукно покупать. Но это дорого, копить на один отрез приходится всей семьей. Потому и платьев у нас нарядных мало. А к чему вы это спрашиваете, барин?

– Да вот какая мне в голову мысль пришла, – решил я ответить на ее вопрос. – Мы с отцом тут инвентаря хорошего накупили. Чтобы работать душам было проще, и больше времени свободного оставалось, – глаза девушки от моих слов удивленно расширились. – И вот что в это свободное время делать-то крепостным? Просто на печи лежать? Так от такого, как отец говорит, дурные мысли в голову лезут. Вот и думаю – а не открыть ли нам ткацкую фабрику? Где души могли бы в свободное от работы в поле время дополнительную копеечку зарабатывать? И себя одеждой обеспечим, и на продажу пойдет. И сукно на нарядные платья купить можно будет. Как думаешь, ухватятся в деревне за эту идею?

– Как есть ухватятся! – горячо заверила меня Пелагея. – Токмо – а скока вы им положите за работу-то?

– Тут считать надо, – покачал я головой. – Сколько станок ткацкий стоит, сколько конопли у нас растет, да сколько ткани из нее выйдет. По времени – долго ли ее в нити переводить, что для этого потребно. Сколько ткань на рынке такая будет стоить. А главное – одежа из нее почем уйдет. Много думать и считать придется, прежде чем возьмемся за дело. И ты мне в этом поможешь.

– Дык, а как я… – растерялась девица. – Я же счет не уразумею. Токмо на пальцах.

– Да все тем же, – усмехнулся я, – расскажешь, как вы коноплю в нити переводите, да сколько времени на то уходит и сил. Как ткете из нее, и опять же – долго ли по времени это. Много ли баб таким занимается. Давай, присаживайся, да все мне и расскажи, что знаешь.

Вообще мысль о собственной ткацкой мастерской пришла ко мне спонтанно. Сказалось сразу несколько факторов: тут и реакция на новое платье девки, и ее откровение, что трусов крестьяне не носят, хотя запрещающего закона вроде и нет, и однообразие в одежде. Ну и последние слова Пелагеи о том, что денег на одежду у крестьян тупо нет. И если уж у них освободится время с изменением подхода к обработке полей, то грех не использовать это в том числе им во благо. Одежда – как и еда, пользуется спросом во все времена. Кстати о еде – про закупку зерна для будущей мельницы и сбыт муки мы с отцом ничего и не обсудили. Но может и к лучшему. Слона надо кушать по кусочку. Вот разберёмся с лесопилкой, и в будущем году уже появятся деньги на закупку паровой машины и для мельницы.