Никита Немцев – (Апокалипсис всегда) (страница 5)
– Это который рэпер.
– А, понял.
И что-то снова тигриное в его расплывшемся взгляде…
– Ты поспрошаешь народ? – сказал Будимир.
– Про чё? – Волочай выразительно не расслышал. – А-а-а! Про иконы-то? Ну конечно! Как же я мог? Хах!
– Ладно, бывай.
Они обнялись по-братански – и Будимир сутуло пошёл к ворота́м (во рту сидела какая-то гадина (забыл зубы почистить) и тошнота наползала).
Едва он вышел из монастыря, прямо перед его носом остановилась маршрутка – дрожа, подножкой поводя и приглашая, – и тут же отъехала, дымясь. Будимир показал ей средний палец и угрюмо потопал по бордовой обочине (всё равно минут двадцать до станции идти).
МШ
Каждый раз после разговора с Волочаем Будимир чувствовал похмельную тяжесть: он слабо помнил, откуда взялся Волочай (казалось, он был всегда), но приблизительно тысячу раз он с ним порывал – и столько же раз передумывал (и всякий раз – одна и та же встреча, одни и те же слова).
Будимир шёл. Налево, направо – жёлто-поле, раздетые берёзы, линии электропередач, далёкая стройка и – вдруг – кусок забора вникуда. На нём жирная надпись:
ЭТО НАВСЕГДА
Ёжась, Будимир, наставил воротник (какой-то звон в голове), плюнул и пошёл дальше по этому унылому пейзажу. Перспектива трассы напоминала об автостопе, – но это точно такой же обман.
Мысли ворочались балаганом: какой-то шансон, что-то про отца, спросить Сида про иконы, в «Ионотеке» у него концерт, дома опять засрали раковину, у Авроры невероятные ключицы… Как стукнутый – он достал телефон и набрал её (всё равно идёт) – «абонент сейчас разговаривает». И ещё набрал – «абонент не хочет с вами разговаривать». С мыслью, что это какой-то идиотизм, сунул телефон подальше в карман.
Тут же – потянулась диско-мелодия.
– Звонил? – (Она звучала тем ненастоящим голосом, каким объявляют станции в электричке.)
– Д-да… – Он уже семьдесят раз об этом пожалел. – Я хотел спросить… – Мимо прогремел КАМаз. – Я спросить хотел – ты на концерт не хочешь сегодня?
Аврора помолчала выразительно и раздражённо прокашляла:
– Кх-кхм! Я же болею.
– А. Точно. Прости.
Он поскорее повесил трубку. Как тупо. Как тупо! (И дальше только тупее – хоть в Перу уезжай, хоть в Зимбабве.) Пиная какой-то камешек и пытаясь не выблевать жизнь, Будимир всё-таки дошёл до вокзалишка: он походил на игрушечный кораблик для ванной, брошенный в пустыне.
Поднявшись на перрон, Будимир оказался в компании зябнущих пенсионеров (в Питере не редкость спутать академика с бомжом) – всё скулило каким-то смутным дежавю… Перебивая тоскливую мысль – подъехала скрипучая электричка. Будимир потянулся к ней вместе с остальными.
– Носки, носки! Бабушкины носки!
Дверь грохнула, он прошёл пару шагов и уселся: мужик рядом подпивал «Охоту крепкую», напротив – симпатичная, но какая-то лисья девушка в широкополой мужской шляпе (с розовым бантиком) читает газету. В окне всё было серое – серое, как горельефы под дождём; свет пробивался через безнадёжно грязное окно, взгляды у людей – как будто в катышках со сна. Будимира что-то раздирало снутри и снаружи.
Чуть не задыхаясь – раскрыл Гегеля: «Оно есть для себя эта атараксия мышления о самом себе, неизменная и подлинная достоверность себя самого…»
Будимир захлопнул книжку и нашарил плеер с недослушанной песней:
Я не фашист, не патриот,
Я люблю баб и люблю мужиков.
Не, я серьёзно – не, я стебусь,
Я, блин, не я, но вообще-то, блин, я.
Чё есть ничё, а ничё, блин, ништяк,
Метамодерн – всё разрулит ваще.
Жизнь есть песок, смерть уже вокруг нас,
Если повтор – спасибо браток!
Если, блин, всё – ну и ладно, ничё.
Я бы и сдох, – но давайте потом.
В голове всё что-то звенело (не колокол, не сирена, не самолёт). Мимо прошёл парень, раскладывая брелоки (глухонемой продавец). Будимир встал и открыл форточку – воздуха больше не стало.
Всё есть Бог, значит, я – тоже Бог:
Я люблю есть огурцы с молоком,
Курю сигареты обратным концом,
Метамодерн – всё есть любовь.
А любовь вам не брак, не ебля, не суета.
Впрочем, и это – ну так, иногда.
Есть наркота, есть даже ЗОЖ,
Есть и алкашка – убивайся, чем хошь.
Тошнота не девалась, горло раздирала судорога, гул нарастал. Будимир выдернул наушники и отправился на прогулку в последний вагон (надеясь на туалет).
МШШ
Распахнул гильотинные двери – в прокуренный тамбур, в ритмический постук вагонной сцепки (этот вечный поезд – чу-чух, чу-чух) – хотелось скрючиться эмбрионом и несуществовать. Повторял про себя: «Аврора, Аврора» – делалось ещё хуже. В каком-то отчаянии – стал набирать ей эсэмэс…
С самой покупки этой кнопочной «Нокии» (бракованной) – война с Т9 не прекращалась (Будимир упорно учил телефон новым словам –преимущественно, матерным, – а тот всё забывал), – но никогда эта война не принимала таких масштабов, как сейчас. Оголтелый телефон выплёвывал всё, что Будимир пытался настучать по стёртым до неразличимости кнопкам. Вместо микроскопического «Ты как?», получилось – «Сядь».
Будимир обсмотрел тамбур – и сел на корточки. Он попытался набрать «хорошо», а Т9 выдал – «формы». Как-то само припечатлось: «не существует» (ещё поколебавшись на потешном «формы не усы»). Будимир набрал «ладно» – и помотал на звёздочку варианты: «ладон», «игемо», «казно».
Тогда он решил набрать «что», – но остановился на «ку», начал набирать «ты», но остановился на «с». Распоясавшиеся пальцы приписали: «ку с т вот фу». Потом Будимир вспомнил про «казно» и стал выбивать «крад» – вариантами высветилось «крае», «кубе», «исае».
– Бля, – проговорил Будимир тихо. – Я что – с Исаией говорю?
У прохода стоял мужик и курил. Он глянул – с сигаретой – на Будимира, открыл дверь в грохочущий тамбур и побежал.
А Будимир – пуча глаза от страшной догадки – стал набирать имя Авроры (случайно зажался капслок), и вдруг увидел – не раз встречавшееся при наборе эсэмэсок и всегда неясно смущавшее – «АВТОРА».
(– Ну наконец-то ты допетрил!)