Никита Ливестеин – Фотограф (страница 4)

– До встречи, Алиса.

– До встречи, Марк. И… спасибо за всё.

Он положил трубку, взял в руки фотокнигу. Перелистнул на последнюю страницу, на её селфи. «Глава последняя. Не конец.»

Он достал свою камеру. Вставил новую плёнку. Подошёл к окну. За окном горели фонари, отражались в мокром асфальте, рисовали длинные, причудливые тени. Он поймал в видоискателе отражение своей комнаты, свою собственную, ещё немного растерянную, но уже более спокойную улыбку. И сделал снимок.

Щелчок.

Первая фотография в новой истории. История без гарантий, без готового сценария, без идеального кадра. Но с фокусом на самом главном. С готовностью видеть – и быть увиденным. С согласием на правду, какой бы сложной и чёрно-белой она ни была. Это было не «долго и счастливо». Это было «продолжай». И на данный момент этого было более чем достаточно.

Конец первой части.

Их первая сознательная встреча состоялась через неделю после разговора у фотомагазина. Не свидание – оба бы категорически отвергли это слово. «Просто погулять», как сказала Алиса. «Потренироваться в городской съёмке», как добавил Марк. Они встретились у входа в старый, полузаброшенный ботанический сад на окраине города – место, которое Марк облюбовал для своих мрачноватых осенних кадров.

Она пришла в тёмно-зелёном пальто, с шарфом, намотанным до подбородка. Из кармана торчала небольшая книжка в потрёпанном переплёте.

– Это что, на случай, если со мной будет скучно? – кивнул он на книгу.

– На случай, если ты уйдёшь в свой видоискатель и забудешь о моём существовании, – парировала она, но глаза смеялись.

Они побрели по аллеям, усыпанным жёлтой листвой. Воздух пах прелой листвой, сыростью и далёким дымком. По сравнению с лагерем здесь была другая тишина – не природная, а заброшенная, почти зловещая. Стеклянные оранжереи стояли с разбитыми стёклами, скамейки покосились.

– Идеальное место для декадентских фото, – заметила Алиса, подбирая с земли ярко-красный клённый лист. – Упадок, тлен, бренность бытия.

– Ты смеёшься надо мной, – сказал Марк, но улыбнулся.

– Ни капли. Мне нравится твой взгляд. Даже на разбитое стекло ты смотришь так, будто в нём застыла целая история.

Он остановился, поднял камеру. В видоискателе была она – на фоне чёрного ажурного каркаса пустой оранжереи, с листом в руках, с полуулыбкой. Но он не нажал на спуск. Вместо этого опустил камеру.

– Что-то не так? – спросила она.

– Всё так. Слишком так. Получается… постановочно. Как открытка.

– А разве в лагере не было так же? Ты же просил меня позировать иногда.

– Тогда было иначе. Ты была… частью пейзажа. Естественной. А сейчас я пытаюсь втиснуть тебя в заранее придуманную картинку. Осенняя меланхолия, красивая девушка, упадок архитектуры. Клише.

Алиса подошла ближе, заглянула ему в лицо.

– Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? – сказала она серьёзно. – Эта твоя бескомпромиссная честность. Даже когда она неудобная. Ладно. Давай не будет открыток. Покажи мне, как ты на самом деле видишь этот сад. И меня в нём.

Он кивнул, почувствовав одновременно давление и облегчение. Они пошли дальше. Марк перестал искать «красивые» ракурсы. Вместо этого он снял облупленную краску на табличке с названием растения, которого уже не было. Снял грязь на дорожке, смешанную с золотом листьев. Снял во́рона на обломанной ветке, который смотрел на них с немым укором.

А потом, когда Алиса остановилась, чтобы завязать развязавшийся шнурок, он поймал момент. Она присела на корточки, язык слегка зажат между зубов в Concentration, пальцы ловко завязывали узел. Пальто распахнулось, шарф почти касался земли. Осенний свет, бледный и холодный, падал на её склонённую голову, высвечивая отдельные рыжеватые пряди в каштановых волосах. Не красота. Не меланхолия. А просто… жизнь. Момент. Совершенно обычный и от этого бесценный.

Щелчок затвора прозвучал громко в тишине сада.

Алиса подняла голову.

– Поймал?

– Поймал.

– И что поймал?

– То, как ты завязываешь шнурки. Это важно.

Она рассмеялась, встала, отряхнула ладони.

– Глупо.

– Правдиво, – поправил он.

Они вышли к небольшому пруду, покрытому зеленоватой плёнкой. Посредине торчала сломанная цементная скульптура нимфы без руки.

– Знаешь, я тут думала, – сказала Алиса, садясь на влажную скамейку. – О той фотокниге. Ты не задавался вопросом, почему я так… вложилась?

– Задавался, – признался Марк, садясь рядом на почтительном расстоянии. – И не нашёл вменяемого ответа.

– Потому что ты сделал меня… реальной. Для себя. Не как объект для симпатии или вдохновения. А как целого человека. Со всеми моими трещинами, с моей усталостью, моими глупыми радостями. И я… я вдруг захотела ответить тебе тем же. Показать тебя тебе самому. Не как талантливого парня с камерой, а как человека, который боится, сомневается, ищет и иногда находит. Который за своим объективом иногда прячется, но через него же и обнажается.

Марк молчал. Её слова падали прямо в душу, как те осенние листья – мягко, но неотвратимо.

– Я не прячусь, – попробовал он возразить, но звучало это слабо.

– Не всегда, – согласилась Алиса. – Но часто. И это нормально. Просто… может, иногда стоит оторвать глаз от видоискателя. И посмотреть прямо. Без посредников.

Она повернулась к нему. Её лицо было близко. Он видел лёгкие веснушки на переносице, которые не заметил летом. Видел тёмную полоску ресниц. Видел в её глазах своё собственное отражение – растерянное, немного испуганное, но живое.

– Ты сейчас хочешь меня сфотографировать? – тихо спросила она.

– Нет.

– Почему?

– Потому что… этот кадр я хочу просто увидеть. Запомнить. Без плёнки, без бумаги.

Она медленно кивнула, как будто это был именно тот ответ, которого она ждала.

– Хороший ответ, – прошептала она.

И они просто сидели. Без разговоров. Без фотоаппарата между ними как барьера и моста одновременно. Шум города сюда почти не долетал, только редкий крик птицы да шелест падающих листьев. Марк чувствовал, как лёд внутри, тот, что образовался после лагеря от неопределённости и страха, потихоньку тает. Не исчезает совсем – где-то в глубине ещё оставались острые осколки сомнений. Но уже не давил всей своей массой.

– Холодно, – наконец сказала Алиса, поёжившись. – Пора двигаться.

– Да, – согласился он, вставая. – Куда?

– Не знаю. Может, просто по городу. Без цели. Как тогда, в лагере, когда ты бродил со своей камерой, а я тебя изредка ловила.

Они вышли за ворота сада, вернулись в шумный, пахнущий бензином и пирожками мир. Но что-то изменилось. Между ними больше не висело неловкое молчание незнания, что сказать. Было спокойное, почти товарищеское понимание. Они говорили о ерунде, смеялись, иногда замолкали, и это не было напряжённо.

На одном из мостов через реку Марк снова остановился. Достал камеру.

– Сейчас-то что? – улыбнулась Алиса.

– Не ты, – сказал он. – Смотри.

Он показал пальцем. На перилах моста, спиной к ним, сидел мужчина в потрёпанной куртке. Он смотрел на воду, а в руке у него была потрёпанная фотография, которую он держал так, будто это самое ценное, что у него есть. Свет заката падал на его согнутую спину и на белую прямоугольник фото в его руках.

– Вот она, – тихо сказал Марк. – История. Готовая и не требующей постановки.

Он поднял камеру, навёл, сделал кадр. Быстро, почти украдкой.

– Тебе не кажется, что это… бесцеремонно? – спросила Алиса без осуждения, с искренним интересом.

– Может быть. Но если я не сфотографирую это, никто и никогда не узнает, что этот момент существовал. Он исчезнет, как и всё остальное. А так… хоть след останется.

– След чужой боли?

– След чужой жизни. Вся жизнь состоит из таких моментов. Радостных, горьких, обыденных. Кто-то должен их замечать.

Мужчина на мосту, словно почувствовав их взгляды, обернулся. Лицо у него было усталое, но не злое. Он посмотрел на камеру в руках Марка, потом на его лицо. И… кивнул. Один раз. Как будто давая разрешение. Потом снова повернулся к воде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».