Никита Ливестеин – Фотограф (страница 1)

Никита Ливестеин

Фотограф

Марк приехал в лагерь «Орлёнок» с одним рюкзаком и старым плёночным фотоаппаратом, доставшимся от деда. В рюкзаке, помимо необходимого, лежали пять кассет чёрно-белой плёнки и тетрадь в чёрной обложке. План был прост: пережить три недели, максимально слившись с пейзажем, и уехать обратно с пачкой снимков, на которых не будет ни одного его отражения. Фотоаппарат был идеальным щитом. Смотришь в объектив – и мир отдаляется на безопасное расстояние, превращаясь в композицию из света и тени. Ты внутри кадра, но тебя в нём нет.

Его отряд, седьмой, состоял из двадцати шумных тринадцатилетних ребят. Марк занял дальнюю койку в углу, откуда было видно озеро сквозь сосны. Он уже мысленно выстраивал кадр: тёмные вертикали стволов, ажур ветвей, плоское серебро воды. Горизонт.

– Привет! Я Алиса, твой вожатый на эту смену. Всё в порядке?

Голос был тёплым, густым, как августовский мёд, и моментально нарушил все внутренние настройки. Марк вздрогнул и медленно опустил камеру.

Она стояла в дверях, залитая полуденным светом из коридора. Невысокая, в простой серой футболке и шортах, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Но дело было не во внешности. Дело было в присутствии. Она заполняла собой пространство, не захватывая его. В её улыбке не было дежурного вожатского задора, только лёгкая, чуть усталая открытость.

– Всё нормально, – выдавил он и снова поднёс фотоаппарат к глазу, случайно наведя объектив на неё.

В маленьком прямоугольнике стекла она преломилась иначе. Солнечный луч из окна ловил мельчайшие пылинки в воздухе, создавая вокруг её силуэта мягкое сияние. Она не позировала. Просто стояла, опершись рукой о косяк, слегка склонив голову, и смотрела на него. В этом не было ничего особенного. И всё было совершенно иначе.

Щелчок затвора прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Он поймал её не готовой к снимку. Поймал момент до улыбки. Миг простого человеческого внимания.

Алиса слегка приподняла бровь.

– Ловишь момент? – спросила она без упрёка, с лёгким любопытством.

– Это… для настройки фокуса, – глупо пробормотал Марк, отводя взгляд от камеры. – Чтобы проверить свет.

– А я уж подумала, стану твоей первой лагерной жертвой, – она рассмеялась, и звук был таким же естественным, как шелест листьев за окном. – Ладно, устраивайся. Через час построение на линейке. И, Марк… – Она уже поворачивалась уходить, но она остановилась. – Рада, что ты в нашем отряде.

Она ушла, оставив после себя лёгкий запах соснового мыла и ощущение разрушенных планов. Марк медленно перемотал плёнку. Первый кадр. Тот, что для проверки света. Он лежал в камере, как невысказанное признание. Он снял её. Не озеро, не сосны, не горизонт. Он снял её. И щит дал первую трещину.

Вечером на отрядном огоньке, когда все выкрикивали имена и увлечения, Марк, краснея, сказал:

– Марк. Фотографирую.

– Что, типа, инстаграмщик? – крикнул веснушчатый парень с гитарой.

– Нет. На плёнку. Чёрно-белое.

В глазах большинства мелькнуло скучающее непонимание. Но Алиса, сидевшая напротив у костра, кивнула.

– Это честно, – просто сказала она, и её слова, обращённые не столько к отряду, сколько к нему, упали прямо в тишину после её голоса. – Плёнку не отредактируешь задним числом. Только то, что было.

Их взгляды встретились на мгновение сквозь дрожащий от жара воздух. В её глазах отражались языки пламени, и в них не было ничего, кроме простого принятия этого странного факта. Он смотрит на мир через прямоугольник плёнки. И это нормально.

Позже, когда уже стемнело и все расходились по корпусам, он задержался, чтобы снять догорающие угли. Рядом послышались шаги.

– Ты часто так? Остаёшься один? – спросила Алиса.

– Чаще всего, – признался он.

– Я тоже, – она улыбнулась ему одним уголком губ. – Иногда кажется, что лагерь становится по-настоящему собой только тогда, когда всё стихает. Настоящим. Как на твоей плёнке.

Она ушла первой, оставив его наедине с ночью, озером, звёздами и странным новым чувством – чувством, что его тишину… поняли. Не простили, не разрешили – именно поняли.

Марк поднял камеру и сделал кадр почти в полной темноте, на длинной выдержке. На проявленной позже плёнке получится лишь размытое свечение углей и чёрный силуэт холма на фоне чуть более светлого неба. Но он будет знать, что на этом снимке есть и её незримое присутствие. Её слова. Её понимание.

Он пошёл к корпусу, крепко сжимая в руке холодный металл фотоаппарата. Щит треснул, но всё ещё был с ним. А впереди было целое лето. И он уже боялся проявить эту первую, самую важную кассету.

Дни начали накладываться друг на друга, как прозрачные кадры на одной плёнке: завтрак, линейка, игры, купание. Марк стал призраком отряда – тихим, незаметным, вездесущим. Его фотоаппарат, ловя моменты: смеющегося вожатого Игоря с мокрой головой после заплыва, двух девочек, шепчущихся на крыльце, младшего мальчика Диму, который с задумчивым видом рассматривал муравейник. Он снимал не события, а промежутки между ними. Тени, паузы, молчание.

И всё чаще – Алису.

Он не планировал этого. Она просто была… в фокусе. Везде. На утреннем построении, зевающая, прикрыв рот ладонью. На футбольном поле, азартно спорящая с судьёй из пятого отряда. Засыпающая на лекции о безопасности у костра, её ресницы отбрасывали тени на щёки. Он ловил её непричесанной, уставшей, смеющейся до слёз над шуткой, о которой он не слышал. С каждым кадром идеальный образ вожатой – «звёздочки» трещал и рассыпался, открывая под ним человека – живого, сложного, уязвимого.

Однажды он наткнулся на неё за старым корпусом, который все называли «бункером». Она сидела на замшелых ступенях, обхватив колени, и смотрела в лесную чащу. На её лице не было ни улыбки, ни привычной мягкой сосредоточенности. Была пустота. Усталость до самого дна. Серый свитер на ней казался частью сумерек.

Марк замер в десяти шагах, пальцы сами сомкнулись на спуске. Щелчок. Звук был приглушённым, но она услышала.

Алиса медленно обернулась. Не улыбнулась. Не сделала вид, что всё в порядке.

– Поймал? – спросила она тихо. Голос был плоским, без привычных медных обертонов.

– Мне… жаль, – пробормотал Марк, чувствуя себя вором. Он украл её частный момент краха.

– Не надо. – Она махнула рукой и подвинулась на ступеньке, давая место. – Игорь устроил разбор полётов. Оказалось, я плохо заполняю отчётность и недостаточно «горячо» вовлекаю актив. – Она усмехнулась, но в звуке не было веселья. – Иногда кажется, что я играю в какую-то огромную, утомительную игру, правила которой все знают, кроме меня.

Он сел рядом, осторожно, как на краю пропасти. Между ними лежала дистанция в полметра и молчание, густое, как смола.

– Я не умею в игры, – наконец сказал Марк, глядя на свои кроссовки. – Коллективные. С правилами.

– Я знаю, – ответила Алиса. – И знаешь что? Сейчас это кажется не недостатком, а… роскошью.

Он посмел на неё взглянуть. В её глазах стояла та самая глубокая, одинокая усталость, которую он только что запечатлел. Но теперь в них был и отблеск признательности. За то, что он не пытался её развеселить, дать совет, сделать вид. Он просто сидел. И молчал. И этого оказалось достаточно.

– Покажешь? – неожиданно спросила она, кивнув на камеру. – Когда проявишь… этот кадр?

Марк почувствовал, как кровь ударила в виски.

– Ты… захочешь увидеть? – Он снял себя уставшей, беззащитной, настоящей.

– Больше всего на свете, – тихо, но твёрдо сказала Алиса. – Мне иногда кажется, я сама себя не вижу. Только отражение в чужих ожиданиях. А ты… ты видишь то, что есть.

Она поднялась, отряхнула шорты.

– Спасибо, Марк. За тишину.

И ушла, растворившись в сумерках, оставив его одного с наступающей ночью, тяжёлой камерой на коленях и странным, щемящим чувством ответственности. Он должен был проявить этот кадр идеально. Не затемнить, не передержать. Передать ту самую хрупкую, почти невыносимую правду, которую он увидел. И которую она доверила ему увидеть.

С этого дня между ними протянулась тонкая, невидимая нить. Они почти не говорили на общих собраниях, но их взгляды встречались через толпу – и в этом была целая тихая беседа. Он приносил ей чашку чая, когда она засиживалась с бумагами. Она оставляла на его тумбочке яблоко из своего пайка. Однажды, когда отряд на «весёлых стартах» снова оставил его запасным, она подошла и села рядом на скамейку.

– Не нравится бегать с мячом? – спросила она, глядя на поле.

– Не умею, – честно сказал он.

– А я не умею рисовать, – пожала она плечами. – И не люблю арбузы. У каждого своя ересь.

Он рассмеялся. Коротко, сдавленно, но это был смех. И она засмеялась в ответ, и на миг они были просто двумя людьми, сидящими на старой скамейке, чужими в море всеобщего веселья, но своими – в этом маленьком островке взаимного понимания.

Всё изменилось с приездом Кирилла.

Он ворвался в лагерь на третьей неделе, как яркая вспышка цветной плёнки в чёрно-белый мир Марка. Новенький белоснежный кроссовки, идеальная причёска, уверенная улыбка, которая, казалось, была включена по умолчанию. Он был старым другом Алисы из города. И он приехал специально, чтобы навестить её.

Марк впервые увидел их вместе на пляже. Кирилл что-то рассказывал, жестикулируя, смеялся громко и заразительно. Алиса улыбалась в ответ, и в её глазах светилось что-то знакомое, тёплое. Старая дружба. Лёгкость. Простота, которой у него с ней никогда не было и не могло быть.