Никита Костылев – Агломерат (страница 4)

— Уважаемые москвичи и гости столицы, будьте внимательны в метрополитене Освобожденной Москвы. На данный момент в городе все еще существуют автономные отряды бандитов. Старайтесь не передвигаться по одному вечером и в случае опасности сразу же обращайтесь к представителям власти.

Я хмыкнул: «автономные отряды»! Сказали бы просто: даже в освобожденном городе хватает моральных уродов и всевозможных дегенератов. Когда я вышел на платформу, словно в подтверждение моих слов, увидел недалеко от себя трех подвыпивших КППшников — видимо, возвращались после смены. Сотрудники КПП были не самой любимой когортой среди силовых структур, может быть, из-за того, что основную грязную работу выполняли добровольцы-казаки и срочники-чистильщики, а может, потому, что особого толку в бою от них не было. Лично мне тоже не импонировали эти напыщенные индюки в черной форме с короткими «уличными» автоматами на плечах. Когда я проходил мимо них, то понял, что КППшники пьяны почти «в ноль», патруль поймает — им мало не покажется. Народу на платформе почти не было; слава богу, что мирных граждан в это время уже нет в вагонах, хоть не увидят, кто их покой охраняет.

Подошел поезд, выкрашенный в цвета российского флага. С недавнего времени по приказу правительства «Соединения» так выглядели все поезда. Подобным образом пропагандисты надеялись усилить тягу народных масс к единению. Лично мне нравится: в цветах триколора поезда хотя бы перестали напоминать банки сгущенки. Я зашел в тот же вагон, что и веселая компания КППшников — мало ли что учудят по пьяному делу. В салоне было всего несколько человек: три угрюмых мужика непонятного возраста, два молодых парня в конце вагона и еще две девушки в форме внутренней службы неподалеку от меня. КППшники завалились на сиденья и стали орать про какого-то командира роты и его сексуальную ориентацию. Я со смешанным чувством наблюдал за ними: с одной стороны, неплохо было бы надавать им по заднице и сдать в военную комендатуру, а с другой — черт его знает, мальчишки они какие-то. Тоже, наверное, как и я, учились на каком-нибудь экономическом или юридическом, тоже бегали по клубам и напивались в ближайшем дворике вместо отсиживания пар. А потом — Кризис, митинги, революция, война, и кто я такой, чтобы их судить? Хоть и имею скромное звание вахмистра, они не в моем ведомстве, пускай гуляют сколько влезет. Бог им судья, впрочем, скорее всего, в ближайшее время их будет судить военная комендатура или ближайший патруль, на который они напорются… Однако все мое снисходительное, даже почти дружественное отношение в один миг изменилось, когда я увидел, как один из КППшников вдруг достал пистолет и, шатаясь, пошел по вагону. Вот урод! Сотрудники службы КПП по Москве после смены всегда сдают табельное оружие, но, похоже, у этого придурка пистолет собственный — после творившегося несколько месяцев в столице беспредела оружие было доступно почти для всех. И теперь пьяный кретин ходит по вагону и размахивает стволом. Я не стал дожидаться его фокусов с пистолетом, а просто пошел ему навстречу. Пьянчуга остановился возле девушек и стал что-то объяснять. Когда я подошел, тот уже встал на колени и приставил пистолет к виску. Пистолетом оказался новенький револьвер неизвестной мне марки; надо же, парень, судя по всему, не бедный: одно дело — паленый ПМ или ТТ, а этот с револьвером щеголяет.

Когда я подошел вплотную, КППшник перевел на меня мутный взгляд и сказал заплетающимся языком:

— Казак, вот мне девчонка эта понравилась, я щас стреляться ради нее хочу, в русскую рулетку играю, пока не согласится. Ну, скажи ей…

Он крутанул барабан револьвера и стал вновь поднимать руку к виску. Одна из девушек закричала:

— Останови его!

В последний момент я успел вывернуть руку сопротивляющегося КППшника и попытался вырвать пистолет. Солдат, матерясь, резко дернулся, стараясь меня отпихнуть, и тут раздался выстрел. Пуля, к счастью, попала в потолок вагона; поезд остановился, и раздался голос машиниста по громкой связи:

— Вы что там творите? Я вызываю патруль!

— Давай-давай, — прошипел я и отпихнул все еще ничего не соображающего КППшника. — Где вас только понабрали, стрелок ворошиловский.

С громкими криками с другого конца вагона к нам приближались дружки валяющегося на полу солдата. Герои нашего времени, мать вашу! Я повернулся к бледным девушкам и рявкнул:

— В конец вагона, живо!

Девчонки кивнули и рванули к гражданским парням, которые не решались вмешаться. Так-то оно лучше будет. Я их проводил взглядом и повернулся к подошедшим солдатам. Один из них посмотрел на меня заплывшими, похожими на свинячьи глазками, достал раскладной нож и прохрипел:

— Карачун тебе, казачок!

Второй КППшник полез за отворот солдатской куртки и достал небольшой электрошокер. Но какое же мне было удовольствие наблюдать за тем, как менялось выражение туповатых пьяных рож, когда в ответ на их действия я вынул свою шашку.

Глава 2

Патрульный еще раз ударил дубинкой сопротивляющегося КППшника и вытащил из вагона. Четыре здоровенных молодчика в черном камуфляже забежали уже на «Кантемировской». Глава патруля, кряжистый мужчина лет сорока, просмотрел мои удостоверение и паспорт, недоверчиво спросил:

— Ты студент, что ли, бывший? Прописка у тебя не московская, а, насколько мне известно, иногородние добровольцы обязаны жить в казарме при корпусе.

— Я раньше в приборостроительном универе учился, сам из бывшего Татарстана, ну, Татаро-Башкирской Орды. — Я глубоко вздохнул и посмотрел в проницательные глаза офицера. — После Кризиса и беспорядков я решил остаться здесь. Ордынский агломерат сейчас на пике сепаратизма живет, так что возвращаться мне, по сути, некуда. Унтер-офицерскому составу иррегулярных войск разрешено дома ночевать, за исключением осадного положения и непосредственной близости врагов, так что живу я у тетки двоюродной. Сами понимаете, что на казарме жить не сахар.

— Да я знаю, — почесал голову патрульный и перевел взгляд на закованных в наручники рядовых службы КПП. — А с этими как все произошло? Не твоя же служба, зачем полез?

— Да один из этих дураков стал пистолетом размахивать, к девушкам из внутренней службы приставал, в русскую рулетку играть в одиночку начал. — Мне порядком надоела задержка из-за этих трех пьянчуг, хотелось быстрее все закончить. — Я, считай, одному из них жизнь спас, застрелился бы запросто… Потом оставшиеся двое подлетели, у одного нож был, второй шокером щелкал. А мне же по регламенту холодное оружие положено, шашка боевая, я только замахнулся — эти двое, как сайгаки, рванули, забились в конец вагона и полицию звать стали.

Подошел машинист поезда и протянул патрульному кассету:

— У нас автоматическая запись, пленка снимается сразу, копия у меня осталась: сами понимаете, ЧП, мне за дырявую крышу вагона еще отвечать. Совсем обалдели, вояки, ничего святого!

Глава патруля взял кассету и сказал:

— Оставьте свои данные, дело примет серьезный оборот, стрельба в вагоне — это не шутки. Не забудьте расписаться у меня по факту, и я вас не задерживаю.

Спустя какое-то время я снова ехал домой. Дорога заняла очень много времени: в метро после Кризиса старались экономить буквально на всем, поезда ходили с огромными интервалами. Лишь к десяти часам я был на родной «Тушинской». Дома уже порядком заждались: когда я перешагнул порог, тетя Марина только взмахнула руками и укоряюще посмотрела на меня:

— Андрей! Ну я же просила не задерживаться! Я так волнуюсь за тебя!

— Прости, — я примирительно обнял тетку, — только не говори, что ты тут меня весь вечер прождала. Это уже фанатизм!

— Ничего я не ждала. — Тетя стала отстегивать шашку с ремня у меня на поясе, путаясь в ремешках и ворча: — Понавешали на детей оружие, понимаешь ли, ужас, да и только. Зачем вам эти железки, в войнушку играть? Как день прошел? Опять на плацу шашками махали да из пулеметов стреляли?

— Ну да, опять на базе сидели весь день. — Я весело улыбнулся и взял шашку из рук тети. — Сам повешу, тем более это — личное оружие.

— Вот еще! — Тетя выхватила у меня шашку и отнесла в глубь нашей маленькой однокомнатной квартирки. — Он еще с этим тесаком есть собрался! Иди на кухню, сейчас я ужин разогрею. Пока тебя ждала, Андрюша, все остыло уже!

Я хмыкнул и прошел в маленькую кухоньку. Маленький телевизор на холодильнике работал на полной громкости, по единственному телеканалу показывали какой-то старый патриотический фильм. Вроде «В бой идут одни старики». Я помню, как он мне в детстве нравился, в особенности песня, которую пели летчики. Еще одна деталь, связанная с этим фильмом, запомнилась очень ярко: если его показывают, значит, скоро какой-то праздник военный.

Мои размышления прервала вошедшая следом тетя:

— Андрюша, ты руки помыл? Давай я сейчас быстренько суп разогрею, потом чай будем пить.

— Суп — это потрясающе! — В предвкушении вкусного ужина я радостно потер ладони и добавил с хитрецой: — А водочки?

После искрометного подзатыльника я побежал мыть руки в ванную. Ужин был действительно супер, параллельно тетя долго рассказывала что-то про работу на фабрике и прошедший день, затем, по классике жанра, начались вопросы про мою службу. Через пару часов, когда тетя уже легла спать, а по телевизору началась очередная передача о спасении России, я на цыпочках отправился на балкон нашей маленькой квартирки на одиннадцатом этаже. Северное Тушино считалось одним из самых благополучных районов столицы Московского агломерата, беспорядки и бои проходили в основном в центре, а рабочие окраины оказались вдалеке от кровавой политической арены. Я прекрасно помню, как сбежал из своей разгромленной гуками общаги сюда, в Тушино, к тете Марине, единственному в этом городе близкому мне человеку. Вот уже три года мы живем вместе. Когда волна митингов и шествий прошлась по всей стране, в моем родном Татарстане пошел нехилый движ по поводу национальной независимости. Вот уже три года я не знаю, где мои родители, перед тем как с ними связь прервалась, в последнем сообщении по «скайпу» мама мне сказала, что они уезжают в деревню в Оренбургской области, к родне со стороны отца. Больше никаких новостей не случалось, все попытки связаться с ними были напрасны. Судьба Оренбургской области неясна до сих пор, о нынешнем положении дел в этом крае ходит много слухов: кто-то говорит, что он уже давно под властью неких бандитских королей, кто-то утверждает, что области вообще не существует, на ее месте только пепелища уничтоженных городов, поселков и деревень. Кто-то заявлял, что легендарная армия некоего призрачного маршала Победоносцева уничтожила Оренбург за один день, другие же, наоборот, — что Оренбург цел и невредим и на его территории полностью восстановлены промышленность, торговля и там существует сильная власть. Но тем не менее точно никто о судьбе Оренбуржья сказать не мог. Я сильно надеялся, что жители этого края в добром здравии, что там нет бандитов и мародеров, а мои родители мирно живут в родной отцовской деревне и каждый день вспоминают обо мне. А моя младшая сестренка Аня уже закончила школу, хотя бы деревенскую. Сейчас ей должно было исполниться восемнадцать, и, если бы не революция и гражданская война, она училась бы вместе со мной в Москве. Может, прямо сейчас мы бы сидели у тети Марины дома и ссорились, как это бывало в детстве, по всяким мелочам. В которых, разумеется, была виновата она. Ну не я же. Но вместо этого я сижу один, свесив ноги, на подоконнике балкона и вспоминаю, вспоминаю… И любуюсь прекрасным видом на канал, к которому ведет, извиваясь, похожая на огромную змею водная гладь.