Никита Коротков – Нейрофизиология современного образования: как учить мозг, который родился с гаджетом в руках (страница 5)

Глава 3. Химия успеха и неудачи

В предыдущей главе мы проследили за тем, как вызов к доске запускает в мозге ученика каскад стрессовых реакций, отключающих префронтальную кору и передающих контроль миндалине. Но это лишь половина истории. Вторая, не менее важная половина касается того, что происходит после ответа – когда учитель ставит оценку. Именно в этот момент решается, закрепится ли учебный материал в долговременной памяти, возникнет ли желание отвечать снова или, напротив, сформируется стойкое отвращение к предмету. Оценка – это не просто символ успеваемости. Это мощнейший нейрохимический сигнал, который либо запускает процессы обучения и мотивации, либо, напротив, разрушает их. Чтобы понять, как именно это работает, нужно разобраться в нейробиологии боли, в механизмах хронического стресса, формирующих выученную беспомощность, и, наконец, в дофаминовом подкреплении – том самом «химическом ключе», который открывает дверь к устойчивому обучению.

Нейробиология оценки: почему «двойка» воспринимается мозгом как физическая боль

Вернёмся к Иванову из восьмого класса. Он стоит у доски, не может вспомнить строение насекомого, замирает, молчит. Учитель, потеряв терпение, говорит: «Садись, два». Что происходит в этот момент в мозге Иванова? С точки зрения нейробиологии – нечто очень похожее на то, что происходит, когда человек ударяется мизинцем о ножку стула или прижигает руку горячей сковородой. И это не метафора, а буквальный нейрофизиологический факт, установленный в серии блестящих экспериментов Наоми Эйзенбергер и её коллег.

В классическом исследовании 2003 года, опубликованном в журнале Science, Эйзенбергер помещала добровольцев в фМРТ-сканер и создавала ситуацию социального отвержения. Участникам говорили, что они играют в игру с двумя другими людьми (на самом деле эти «люди» были компьютерной программой), и в какой-то момент другие игроки переставали перебрасывать мяч испытуемому. То есть человека просто исключали из игры. Результат оказался поразительным: при социальном отвержении активировались те же зоны мозга, которые реагируют на физическую боль, – передняя поясная кора и островковая доля. Мозг не различал «меня ударили ногой» и «меня публично проигнорировали». Обе ситуации переживались как боль.

Что это означает для школы? Двойка, выставленная при всём классе, – это классический пример социального отвержения. Ученик получает сигнал: «Ты не справился, ты хуже других, ты не соответствуешь». Для его миндалины и передней поясной коры это эквивалентно удару. Более того, в исследовании Эйзенбергер была обнаружена ещё одна важная деталь: люди с более высокой чувствительностью к отвержению (те, кто в опросниках набирал высокие баллы по шкале «страх негативной оценки») демонстрировали ещё более сильную активацию зон боли. А таких детей в любом классе большинство – подростковый возраст является пиком чувствительности к социальной оценке. Мозг 13–15-летнего ребёнка настроен на то, чтобы каждый взгляд, каждое слово, каждая оценка воспринимались как сигнал о его месте в социальной иерархии. И двойка для него – не абстрактная цифра, а реальная боль.

Роберт Сапольски в «Биологии добра и зла» развивает эту тему, показывая, что эволюционно боль нужна была для того, чтобы учиться избегать опасностей. Физическая боль учит не трогать огонь, не падать с высоты. Социальная боль учит не совершать поступки, которые могут привести к изгнанию из группы. В древности изгнанный из племени человек был обречён на смерть. Поэтому мозг сделал социальную боль такой же острой, как физическую. Но в школе этот древний механизм даёт сбой. Ученик, получивший двойку, учится не тому, что «надо лучше учить параграф». Он учится тому, что «отвечать у доски опасно, это вызывает боль». И его мозг делает единственный логичный вывод: избегать этой ситуации любой ценой. Не отвечать. Молчать. Сидеть тихо на последней парте. Именно так формируется мотивация избегания неудач, которая разрушает учебную деятельность гораздо эффективнее, чем любая «лень».

Но боль от двойки – это не только социальное отвержение. Есть и другой аспект, который часто упускают из виду. Двойка – это сигнал о том, что усилия были напрасны. Ученик мог готовиться, мог стараться, но результат оказался нулевым. Мозг, который постоянно получает такой сигнал, перестаёт вкладывать усилия. Зачем пытаться, если всё равно будет больно? Этот механизм, открытый Мартином Селигманом, заслуживает отдельного и самого пристального внимания, потому что он объясняет, почему хронический стресс и неконтролируемые наказания ведут к глубокой деградации мотивационной системы.

Нейрохимия безнадёжности: как хронический стресс формирует выученную беспомощность

В конце 1960-х годов психолог Мартин Селигман проводил эксперименты, которые впоследствии стали классическими. Собак помещали в аппарат, где они получали лёгкие удары током, но могли их избежать, перепрыгнув через невысокую перегородку. Собаки быстро учились этому. Затем Селигман взял другую группу собак и сначала подверг их ударам тока, из которых нельзя было избежать – животные просто терпели боль, не имея возможности повлиять на ситуацию. После этого их поместили в аппарат с перегородкой. И что произошло? Собаки из второй группы даже не пытались перепрыгнуть перегородку. Они ложились на пол, скулили и терпели удары, хотя могли бы легко их прекратить. Они выучили беспомощность. Селигман назвал этот феномен «learned helplessness» – выученная беспомощность.

Нейробиологический механизм, лежащий в основе этого феномена, сегодня изучен достаточно подробно. Когда организм многократно сталкивается с ситуацией, где его действия не приводят к изменению результата (удар всё равно происходит), в мозге запускается каскад изменений. Первое и самое важное: снижается уровень дофамина и норадреналина в префронтальной коре и прилежащем ядре. Норадреналин необходим для инициации действий – он обеспечивает «энергетический заряд» для поведения. Дофамин – для закрепления успешных действий. Когда оба нейромедиатора падают, мозг перестаёт посылать сигналы к действию. Второе: миндалина становится гиперчувствительной к сигналам угрозы. Любой нейтральный стимул (например, голос учителя) может вызвать стрессовую реакцию. Третье: гиппокамп, отвечающий за контекстную память, теряет способность различать ситуации, в которых действие может помочь, от тех, где оно бесполезно. Всё начинает казаться безнадёжным.

Ключевой момент, который Селигман подчеркивал в своих работах, – это восприятие контроля. Выученная беспомощность возникает не тогда, когда человек сталкивается с болью, а тогда, когда он не может предсказать боль и не может контролировать её. Если боль предсказуема и есть возможность её избежать (даже ценой усилий), мозг сохраняет способность к действию. Если же боль хаотична и неизбежна – мозг капитулирует. Исследования на грызунах показали, что предсказуемый стресс (например, регулярные, но короткие удары током, о которых животное знает заранее) не вызывает выученной беспомощности, а непредсказуемый – вызывает. Причём для формирования беспомощности достаточно всего нескольких сеансов неконтролируемого стресса.

Теперь перенесём этот механизм в школу. Ученик, который систематически получает двойки, независимо от того, сколько он учил или не учил, перестаёт видеть связь между своими усилиями и результатом. Он пробовал учить – получил два. Он не учил – тоже два. Он старался – двойка. Он не старался – двойка. Оценка для него становится хаотичным, непредсказуемым ударом. Мозг делает вывод: нет никакой возможности контролировать эту ситуацию. И перестаёт инициировать действие. Ученик становится апатичным, безразличным к оценкам, перестаёт делать домашние задания, на уроках смотрит в одну точку. Учитель видит это и думает: «Ему всё равно, он ленится, у него нет мотивации». Но на самом деле мотивация есть – мотивация избегать боли. Просто она направлена не на учёбу, а на минимизацию страданий. И лучший способ минимизировать страдания – не вступать в контакт с ситуацией, которая их вызывает. Не отвечать. Не поднимать руку. Не пытаться.

Особенно важно то, что выученная беспомощность, сформированная в одной ситуации, генерализуется – распространяется на другие. Ученик, который «забил» на биологию, через некоторое время начинает так же относиться и к другим предметам, потому что мозг обучился паттерну: «мои усилия бесполезны в этой среде (школе)». Это одна из главных причин, почему двоечники часто становятся двоечниками по всем предметам – не потому, что они глупее, а потому что их мозг выучил беспомощность.

Селигман и его последователи показали, что выученная беспомощность обратима. Ключевой фактор – восстановление связи между действием и результатом. Если ученик начинает получать положительное подкрепление за свои попытки (даже если они не идеальны), мозг постепенно переучивается: «Ага, мои усилия что-то меняют. Есть смысл пытаться». Для этого необходимо, чтобы подкрепление было:

немедленным (сразу после действия);

предсказуемым (ученик знает, за что именно его хвалят);

достаточно частым (особенно в начале, чтобы перебить старый паттерн).