Никита Киров – Куратор (страница 5)
Он с трудом открыл дверь, неловко вылез и побежал по улице. Водитель чертыхнулся и побежал в другую сторону, матерясь про себя, что всё пошло совсем не так с самого утра…
* * *
Сначала мыслей не было совсем. Только какие-то звуки, шумы. Будто кто-то говорил со мной, но я не понимал ни слова.
Потом мелькали образы. Белый свет, чьи-то лица, склонившиеся надо мной, затем белые стены и потолок. Была слабость, иногда боль.
Затем мысли возвращались, становились плотнее. Самая первая – что я не умер. На ад это место не похоже. Я всегда думал, что ад – это не котлы и черти, которые тыкают грешников вилами.
Ад – это грязь, трупы, обугленные здания и сгоревшие танки. Вечный бой бесконечной войны, которую я впервые увидел в командировке в январе 95-го, а после видел неоднократно.
И это не рай, туда нашего брата пускают неохотно. Разве что был какой-то особый рай для чекистов, где на входе сидел Железный Феликс и строго спрашивал: святой ты или подлец? Ведь, по его мнению, только такие могли служить в органах. А после проверял, насколько холодна твоя голова, насколько горячо твоё сердце и насколько чисты твои руки.
Потом мысли пошли более приземлённые, чёткие и понятные, о деле. Хотелось понять, нашёл ли кто-то диктофон или нет. А что остальное? Второй телефон, ноутбук, прочая техника, документы? Что из этого нашли?
А сбежавший программист? Ему заплатили огромную сумму в криптовалюте, но он испугался, что его убьют, а я его спрятал, как важного свидетеля. Вышли ли на него?
И сможет ли кто-нибудь раскрыть заговор? Ведь дело касается не только системы управления дронами, на самом деле это ширма. Суть проекта намного сложнее, и его хотят использовать против нас.
Вот эта мысль меня подцепила, и я начал думать на всю катушку. Нужно раскрыть заговор. Вот что меня держит в этом мире.
Я был в реанимации. Я чувствовал, как мне втыкают капельницы. Видел медсестёр и врачей в масках, склонившихся надо мной. Они что-то говорили, но я не мог разобрать.
После я лежал голый под тонкой простынёй, и мне было холодно. Впервые в жизни, потому что до этого никогда не мёрз.
Со мной говорили, но я не мог ответить, не слышал слова. Не видел знакомых лиц.
Жена не приходила – мы давно развелись, лет десять назад. Сын даже не берёт трубку, зачем ему приходить ко мне в больницу? А старший сын… старшего сына больше нет. Я надеялся, что увижу его. Возможно, когда-нибудь позже, когда меня не будет держать этот груз, что не дал умереть.
А со временем я твёрдо понял, что жив. Мысли становились чёткими. Почему мне перевязывали голову, хотя пули попали в грудь? Что с ногами? Это всё странно.
А потом глаза открылись.
Я увидел, где нахожусь. В глазах не двоилось, перед ними стоял лёгкий туман, но не было привычной дымки севшего с возрастом зрения. Я будто надел новые линзы.
– Пацан очнулся, – сказал кто-то совсем рядом, слева от меня. – Нормально тебе сегодня?
– Какой я тебе пацан, – прохрипел я, с трудом ворочая пересохшим языком. – Попить бы.
– Ща, погодь, организуем, – сказал этот же человек очень бодро. – Только спокуха.
Слышал я его чётко. Огляделся всё внимательно и спокойно.
Я в больничной палате, уже не в реанимации. Живой.
А это значит одно – достану я тебя, Трофимов. И тебя, и всех остальных. Не взяли вы меня. Облажались твои киллеры.
По лицу поползла улыбка. Это хорошая новость.
Это не госпиталь, куда меня должны были положить как комитетчика. Хотя какой я чекист? Я же давно гражданский.
Обычная городская больница, в палате было несколько коек. Я лежал посередине, изголовьем у стены.
На окнах штор нет, снаружи солнце, которое било в глаза. Горячее, но мне всё равно было холодно. Лампы на потолке не горели. Стены уже не идеально белые, пожелтели, на них видны кнопки вызова медсестёр. Провода упрятаны в кабель-каналы.
По обе стороны от меня две тумбочки, одна из них должна быть моей. На кровати слева сидел толстый небритый мужик лет сорока, в очках. У него была перевязана голова.
Он достал из тумбочки пластиковую бутылку в полтора литра и кружку, налил мне воды и поставил рядом.
Я протянул за ней правую руку. Ого, ничего себе я высох. Ручки-то тонкие, почти детские. И как-то странно выглядят, слишком молодо. Ладно, спишем на то, что ещё не отошёл.
Левая рука была под капельницей, на запястье был пластиковый браслет с QR-кодом и с моей фамилией – Давыдов А.
Я взял кружку правой. Почувствовал, как в голове кольнуло и заныла левая нога ниже колена.
Сделал несколько глотков. Вода тёплая. Сколько же я не пил? Пересохшие губы и рот жадно впитывали воду. Пил, пока не закашлялся и пролил часть на подушку и грудь. Повязку бы не залить.
– Осторожнее, – сказал мужик и потянулся к стене, где торчала кнопка. – Ща вызову.
Он нажал кнопку, но ничего не произошло.
– Валерьич, нажми на свою кнопку, – мужик посмотрел на другой ряд. – У тебя же работает.
– Вчера сломалась, – раздался другой голос из угла палаты.
– Вася, ты нажми, – попросил толстяк.
Небритый мужик с длинными спутанными волосами вместо того, чтобы тянуться к кнопке, просто сложил руки рупором и проорал в коридор:
– В шестую! Очнулся.
– Палата номер шесть, надо же, – проговорил я хриплым голосом и усмехнулся. Свой голос совсем не узнавал.
– Посмотрите-ка, Чехова читал, – усмехнулся сидящий у окна дедок с кроссвордом и болезненно откашлялся.
Я потёр лицо и нащупал повязку на лбу. Почему у меня башка перевязана?
– И Чехова читал, и кого хотите, – отозвался я. – В наше время читали всех.
– Ну надо же, в наше время, – передразнил мужик в очках и добродушно засмеялся. – Вы уже в двадцать лет стариками себя чувствуете?
Чего? Чего-то он гонит, может, тоже башкой стукнулся. Но я с ним конфликтовать не хочу. Настроение было хорошее. Удалось докторам, откачали после двух пулевых. Теперь мне есть над чем поработать.
Потёр лицо ещё раз. Щетина отросла. Причём мягкая. Ещё и волосы будто выросли. Странно, у меня же были залысины.
Возможно, это кажется. Может, это ещё последствия наркоза идут, и в голове прояснилось не до конца.
– Ох, Анатолий Борисыч! – услышал я радостный девичий голос. – Пришли в себя наконец!
– Да вот, вроде бы ожил, – я чуть улыбнулся.
Она тоже мне улыбнулась. Причём не так, как улыбнулась бы пожилому человеку, который старше её раза в три. Медсестра же совсем молоденькая.
– Вы вчера ещё пытались вставать, даже говорили со мной, – сказала она. – И раньше тоже что-то рассказывали.
– О чём это?
– Какая-то запись и телефон, я разобрать не могла. Дроны какие-то.
– Начитаются в своих телефонах, блин, – с неудовольствием проговорил дед, что-то черкая в кроссворде. – Наверное, ещё и сбили, пока в телефон пялился.
Что? Вот это я совсем не понял, что он там бормочет и почему.
Так. Ладно. Тут надо подумать. Возможно, я просто стукнулся башкой, и начались какие-то странности. Башка ещё не пришла в норму до конца после операции и всех лекарств, могут быть галлюцинации.
Но сегодня мне явно легче, потому что в голове почти нет тумана. И она не раскалывается.И дышать легко, причём полной грудью, будто не был курягой со стажем.
Медсестра, рыженькая девушка с приятной улыбкой, подошла поближе, поправила подушку, проверила капельницу и ушла.
Так, ладно, надо понять, что делать дальше. Сначала надо проверить тело. Пошевелил руками – слушались. Причём отлично. Ноги тоже отзывались, но в левой чувствовалась глухая боль под коленом. Но при чём здесь ноги, если стреляли в грудь?
Я отодвинул одеяло и замер. Вот это уже было совсем не так.
Грудь тощая, безволосая, рёбра проступали под кожей. Кожа очень молодая, живот впалый, мышц почти нет. Руки тоже молодые, худые, с длинными пальцами. Плечи узкие, не развитые. На правом молодёжная татуировка, на такой высоте, чтобы было видно под коротким рукавом футболки, но можно было скрыть под рубашкой.
Твою дивизию, это что за чертовщина?