Никита Калинин – Ловчие (страница 7)
“Тесла” рванулась с места, и я больше ничего не мог с собой поделать. Я перестал владеть собой!
— Чё за…
“Херня” лысый уже прохрипел, выпучив на меня в зеркало маленькие чёрные глазки. Его мощная шея была срощена с морщинистым затылком, длины пальцев не хватало, чтобы обхватить её полностью, но зато сила в них образовалась такая!.. Казалось, я прикоснулся к студенистому желе, и с лёгкостью мог просто раздавить эти недюжинные шейные мышцы!
Машина вильнула и врезалась в отбойник; одной рукой он попытался разжать мои пальцы, но у него ничего не выходило. Я был несказанно силён! Нхакал дарил телу такую мощь против отмеченного, что я мог бы закончить всё в считанные секунды. Но я хотел видеть этот блеск — ужас в чёрных глазах. Ведь это точно был он, убийца моей семьи! Он же только что говорил про них!..
“Тесла” ушла влево, стрелка спидометра упала, и лысый рванул руль в обратную. Удар, отбойник выгнуло, мир завертелся и с громким треском погрузился в темноту.
Передо мной были глаза. Холодные, жёлтые, змеиные, они тем не менее были полны живой насмешки, издёвки. А невидимый раздвоенный язык нашёптывал на мотив беззаботной частушки, дразня:
Когда меня тащили наружу, я упирался. Мне всё ещё казалось, что в руках заветная шея, и что нужно давить, давить, пока пальцы на найдут друг на друга. Я даже отбивался, ничего не видя, хоть и ощущал ногами стылую воду Невы. Машина погружалась.
Замыкался и мой круг.
— Трос цепляй!..
— Режь, Семёныч! Не, лучше стойку! Да, тут, чтоб её…
Визг циркулярной пилы спасателей вернул меня в реальность. Оказалось, я терял сознание. И открыв глаза, увидел, что весь перед “Теслы” уже вод водой, и что водительская дверь распахнута настежь, а на пальцах моих всего лишь навсего слой змеиной кожи.
“Держи его! Держи в узде нхакала!”.
Я не понимал, чего от меня хочет старикан “из багажника”. Псина внутри стрекотала иглами на спине и пускала волну за волной этих своих эхощелчков. Камень постамента под когтями крошился. Гнев его был неостановим. Поздно.
Отмеченный ушёл.
Злость затмила взгляд и украла дыхание. Меня вынули из медленно тонущей машины, но даже белый снегом Питер теперь весь был чёрен: то там, то тут проступали пятна, они лезли наружу отовсюду, живыми нефтяными кляксами. И что-то шептали.
“Держи, малец! Погубишь ведь!” — надрывался старик.
Впустую. Я уже ничего не мог поделать. Или не хотел?..
Я ещё был возле машины, на ватных ногах. Спасатель не успел заглушить бензиновую циркулярку. Он думал, что внутри ещё кто-то есть и хотел было резать дальше, но… Одно быстрое движение, и диск легко проходит спецовку и вгрызается в рёбра.
— А-а-а-а!..
— Семёныч, твою мать!..
Только что вытащивший меня из небытия человек дико вопил и барахтался на снегу, тщетно стягивая края брюшины. Его напарник быстро оттащил меня и передал подоспевшим медикам, вторая бригада пробежала мимо, на ходу разворачивая носилки, чтобы унести беднягу со льда.
— Как так, бля, Семёныч?!.
Никто не видел, что это сделал я. Я бы тоже многое отдал, чтобы не видеть и забыть. Потому как, удовлетворённый кровью невинного, нхакал успокаивался и замолкал, возвращая меня в чувства, первыми среди которых были ужас и стыд. Остатки змеиной кожи на пальцах расползались, тлели и оборачивались слизью. Мерзкой липкой слюной.
Плевком.
Глава 5
Я курил одну за одной, от затяжки к затяжке возвращаясь к гулкой, как удар в колокол, мысли.
Я убил человека, который меня спас. Кажется, хруст его рёбер до сих пор звучал где-то в среднем ухе…
Конечно, можно было списать всё на пса в голове, притом смело. В действительности ведь так и было — убивал-то не я! Точнее, не по своей воле! Но что-то не позволяло мне напялить белое пальто и нимб невинной жертвы. Что-то колючее со всех сторон, хоть и как бы стеклянное, хрупкое.
Совесть.
Разбить её, если решиться, можно легко. Но я всё ещё считался со своей совестью. Иначе бы не оказался в этом поезде.
Состав настукивал извечную колыбельную уже достаточно далеко от Питера, но мне до сих пор мерещилось влажное ледяное дыхание Финского залива меж вагонных стыков. Питер как бы говорил мне: “не… возвращайся…”. Ставший родным город отвергал меня, изрыгал, как нечто чужеродное, опасное.
Нхакал до сих пор дремал, но я уже чувствовал его близкое пробуждение. Шесть часов прошло с момента, как я в очередной раз сбежал из больницы. На этот раз визита “воробья” с “мятым” я решил не дожидаться. Уверенность, что придут именно эти двое, была почти мистической, граничащей с недобрым предчувствием. Настолько недобрым, что меня не остановило даже мокрое драное пальто да тонюсенькие больничные штаны в качестве одежды. Когда принимаешь определённые решения, уже не до мелочей вроде воспаления лёгких.
Куда я ехал — не знаю. Тысячи рублей, что нашлась вдруг в другом кармане, рядом с ещё одной вкусно пахнущей травами визиткой, хватило на билет до какой-то станции меж двумя столицами. Какой — я не запомнил, выбрал наугад. Да ещё на пачку любимых сигарет с недорогой зажигалкой. Остальное я опять отдал какому-то бедолаге.
На визитку я даже не глянул, сунул обратно в карман. И только тут, меж вагонами, вспомнил, что купюра в тысячу рублей была сухой…
— Следующая ваша, — предупредил молодой контролёр, опять зыркнул на мои больничные штаны, на рассечённое лицо, поморщился от дыма и вышел. Хорошо хоть впустил, поверил в чушь, которую я нёс. Я внимательно смотрел ему вслед, а до этого — в глаза. Теперь я многим всматривался в глаза…
Хоть бы станция оказалась безлюдной, да ещё и посреди чащи желательно. Так было бы проще: ушёл в лес, чтоб не видел никто, да и замёрз нахрен. Замерзать не больно — замерзал как-то в армии. Страшно — да. Но умирать вообще страшно. Я вон целый год тренировался, напиваясь изо дня в день до беспамятства, а толку-то.
Но вот поезд тронулся, а я оказался посреди деревни, разрезанной пополам железной дорогой. Огляделся — кругом дома, заваленные снегом по самые окна, а то и выше, печные трубы дымят сизо, воздух колючий, пахнет берёзовыми дровами, прям как в далёком сибирском детстве. Я укутался в бесполезное сырое пальто, поднял отвороты к ушам и пошагал куда глаза глядят. В такой день не жалко помереть. Главное, местным особо на глаза не попадаться, да успеть до полного пробуждения нхакала.
Я шёл по улице и смотрел под ноги. Впереди, в каком-то километре-двух за деревней сплошным тёмным пятном виднелся лес. Издали он даже походил на родной бор, в котором я провёл свои самые светлые дни, собирая ягоды и грибы в таком количестве, что удивлялись даже заядлые собиратели. Смеялись иногда: “а пацану-то леший помогает!”.
На утрамбованной техникой дороге снег не хрустел, и я сдвинулся вбок, на “обочину”. Да, так-то лучше… До чего же этот хруст был приятен…
— Здрасьте!
Я кивнул на автомате и прошёл ещё шагов десять, прежде чем обернулся. Краснощёкая ватага, заботливо запакованная мамками в шарфы-шубы-шапки, прокатилась мимо чуть ли не кубарем, визжа и смеясь так задорно, что улыбнулся даже я.
— Он!..
— Да не…
— Да он! Сказано же — на дурачка похож. И лицо в крови. Фу!
Я уже развернулся и продолжил коротать свою “последнюю версту”, но дети обогнали меня. Ничего не оставалось, кроме как смотреть на них по-очереди, недоумевая. А те продолжали вслух обсуждать степень моего соответствия “дурачку”. Самому старшему из ватаги было не больше десяти. И все — мальчишки.
Денису сейчас было бы столько же…
— Вам чего?
— Вас, Константин Николаевич, — растолкав остальных, важно заявил щуплый, с тоненьким голоском и раскосыми глазками. Этакий бурятик или казашонок.
— Меня?..
— Правда на дурачка похож, — заключил другой и показал отсутствие двух передних зубов. Но тут же схлопотал по плечу.
— Во! — сжал розовенькую варежку в кулак бурятик, что обратился ко мне по имени-отчеству. — Нам велено вас проводить!
— Куда? Кем?
— Пойдёмте, пойдёмте! А то замёрзните. Пацаны! — взвизгнул раскосый “главарь”, и я вдруг понял, что это девочка. — Алга за мной!
На какое-то время я очаровался детьми. И думать забыл про усиливающийся холод, как и про то, зачем вообще здесь оказался. Ненадолго я поверил в сказку. Ведомый кучкой звонко смеющихся ребят, наслаждался всем в последний раз: хрустом снега, их дурачливой игрой, тишиной, которая на пару с усиливающимся морозом довлела на деревней, изредка нарушаемая перекличкой собак. Умиротворение накатывало такое…
Но когда мы очутились на самой окраине, возле одинокого пролеска из застывших сосен, я резко остановился. В реальность меня вернул рык и скрежет когтей по камню постамента. Нхакал проснулся. Проклятые угли уже шарили из темноты, а первый пробный щелчок вспорол благодатную тишину тупым зазубренным когтём.
Собаки смолкли во всей деревне, а мне захотелось сжаться до ничтожных размеров, исчезнуть. Сгинуть, и чтобы всё это было не со мной. Но от себя не убежать.
Я оглянулся и понял, что остался один. Крича и смеясь, дети бежали обратно, вверх по улице, а меня бросили возле старого-престарого тына, что петлял между соснами и нередко устало на них приваливался. Я и забыл, что бывают такие заборы — из прутьев ветлы и ивы.