Никита Калинин – Ловчие (страница 11)

— Твоя дочь…

— Была выродком, — дед глянул вдаль, поверх приземистых домов в пышных снеговых шапках. — Её мать пришла из Азии, была сильна и красива, как… — он вдруг повернулся ко мне. — Ты любил Елену? Тогда ты пойме, насколько была красива моя Нонго. И дочь наша была красива. Я-то знал, что она красива, Котя!.. Но объяснить это людям не суме!.. Мы не выстояли… Я… остался один.

— И поэтому ты приютил Иго.

Дед кивнул. Несмело, как бы даже сомневаясь в чём-то…

— Внутри моей усадьбы меня не увиде никто. В целом мире не увиде. Домовой, мой старый друже, скрывает меня от любого взора, даже самого острого, пока я здесь. Я долго ждал, Котенька. Её ждал, — дед кивнул в сторону деревни, откуда морозный воздух доносил такие отчётливые визги и крики, словно дети играли прямо тут, под тыном. — Тебя ждал. Я дождался, понимаешь?.. Я теперь не один. Теперь може и… пожить ещё.

Он достал смартфон и уткнулся в него, а я больше не заговаривал. Что-что, а боль где-то под сердцем, когда и не вдохнуть толком, была мне ой как знакома… Я просто колол дрова и продумывал план дальнейших действий.

Дети кубарем скатились с горы, визжа и улюлюкая. Как ни пытался я, а разглядеть среди них Иго не получалось. Она бегала так же, как и другие дети. Тоже кричала и смеялась. Неслась наверх, чтобы опять скатиться, и спотыкалась, как и они, ныряя горячим лицом белый снег. Была в такой же шапке по самые глаза и заиндевелом шарфе во всё лицо. Иго, выродок, ничем не отличалась от обычных человеческих детей…

— Сегодня она ляже спать, — дед оторвался от своей отдушины в синей изоленте. — И мне страшно, Котя.

— Почему?

— А как будто всё это уже было. Понимае? — он посмотрел куда-то сквозь меня. — Не так даже сказал… Как будто в прошлый раз всё так и было! Я боюсь её взросления, малец. Пока она маленькая, я шапку ей надел да по попе дал — чтоб не снимала. Поди, дай ей по попе, когда она вырастет. Дети легко её забывае. Каждый раз, когда она ложиться спать, дети её забывае, и это хорошо, Котенька. Она просыпается на три-четыре года старше, и снова знакомится, но уже со старшими братьями-сёстрами тех, с кем с горки недавно каталася. Потом будут ещё старше дети. После и не дети вовсе. А потом… Я не хочу потерять Иго, как потерял свою…

Он пожевал недосказанное и сплюнул. Черты лица погрубели, морщины стали почти чёрными, старчески нависшие веки мелко задрожали. Сосны вдруг ожили и испуганно зашептались, где-то у реки раздался громкий треск старой, отжившей своё ветлы. Китайский смартфон в морщинистых руках деда только и успел жалобно пискнуть — хрустнул и потух.

— Ну вот… Котя, там в Азии-то, може купишь старику новый? — вымученно улыбнулся дед, и я кивнул. — Вот и ладненько. Пока Иго играе, мы о деле поговорим, чаю попьём. Тебе понравился чай? Сам собирал. Ещё когда мог.

Мне предстояло изучать окружающую действительность заново. Это всегда сложнее, чем просто познавать мир, ведь нужно выкорчевать старые убеждения и наложить на кровоточащие раны сознания пластыри новой истины, которые оно порой наотрез отказывается принимать. Всё это совершенно точно не была никакая не компьютерная симуляция, реальность наша была вполне реальной. И слова деда тому служили отличным подтверждением.

— Начнём?

— Ты на меня особо-то не надейся, малец, — смачно, на всю гостиную, отхлебнул чаю дед. — Я старый. Я забываю многое. Да и не забывал бы — время не моё уже.

— Хочешь сказать, что в твоё время не было никаких “рангов” и “ступеней”?

— Неа, — мотнул белой головой дед. — На то Игра и Извечная, малец, что она изменчива. Она велась, когда люди камнями ещё бросались. Велась, когда в дело пошёл порох. Ядрёная мощь у людей, — он потряс треснувшим смартфоном, как проповедник Библией, — появилась, а она никуда не делась. Она всё переживе, малец. Меня. Тебя. Таланты и шкалы всякие в твоём храме не предел. Скоро и храма-то, наверное, не буде никакого в головах ловчих!

— А что будет вместо него?

— Не знаю. Точно знаю одно: никуда не денется только кромешное истребление друг дружки…

— А кто её ведёт-то? Кто за всем стоит? Кому нужно уничтожение одной культуры другими?

Он посмотрел на меня, как на дитя неразумное. Мол, ну говорил же — не надейся на меня. Я выдохнул. Так вот запросто принять новые элементы действительности не получалось, мозг протестовал, брыкался.

— Я своё отвоевал уже. Систему, как видишь, не поломать. Може, ты?..

— Може… — не зло передразнил я.

Лихо дремало всегда. Оцепенение — вот то слово, которое приходит на ум при виде этой сущности. Никогда бы не подумал, что в славянской мифологии может быть настолько жуткое чудище. С другой стороны, кто её знает, славянскую-то мифологию?.. Похождения разудалого греческого полубога по телевизору да стилизованная под Египет фантастика — это да, подобного добра ещё в детстве хватало.

Лихо тоже было первой ступени. Класс обычный, по природе — дух мщения. Но если у нхакала столбец роста был заполнен на треть, то у одноглазого он пустовал. Ничего, это ненадолго.

Экран под его постаментом утверждал, что с талантом первой ступени у лихо мне даже повезло. Потому как не всякий мог оказаться у него в отмеченных, как у нхакала. Это должен быть человек, по своей воле совершивший убийство, иначе лихо и глазом не моргнёт. А лысый совершил не просто убийство, а тройное. Если вдуматься, он и меня убил тем вечером…

Лысый перешёл к лихо “по наследству”, и дед предупредил, что с этим могут быть некоторые проблемы. Мол, не делается так вообще-то. Лихо само должно бы видеть человека, которого ей в отмеченные вносят, но иногда, особенно когда за дело берётся патриарх, сгодится и так.

Суть отрицательной стороны лихо заключалась в том, что во время стычки с отмеченным помимо придания неимоверной силы и ловкости против него, оно напрочь отключит у меня инстинкт самосохранения. За лысым я прямом смысле в огонь пойду. Что ж, не так уж и плохо. Наверное…

Мой храм постоянно менялся. И дело было даже не в том, что “небо” теперь сияло, будто живое. Постамента стало два. И, как глумление над реальностью, в половину дальней стены красовалась надпись: “ранг ловчего второй”. Дед доходчиво объяснил, что с этого момента я могу использовать таланты двух сущностей одновременно. Для чего, правда, следовало ещё изловить ту самую вторую сущность.

— Что-то буде меняться постоянно, Котенька. Храм ещё долго буде надстраиваться. Род-то наш почти сгинул, вот и… вот. Привыкнешь.

Голос его звучал прямо в храме. Я понимал, что просто-напросто слышу деда, что он сейчас за одним со мной столом, дует горьковатый чай, смешно вытянув губы. Но когда я воспринимал его тут, рядом с оцепеневшим одноглазым монстром, то никак не мог унять мелкую дрожь.

— И что мне теперь делать?

— Ничегошеньки. Тут как повернётся: може сама сущность к тебе приде, може ловить придётся. Всякое бывает. Но вот что скажу. Охота — самое увлекательное в нашем деле. Потому как тут ум надо иметь. Знать много. Думать. А думать не все хотят. И ещё одно. Не затягивай с охотой. Постамент нельзя долго держать пустым.

— Почему?

— Примета плохая.

— А если сущности будут разные? Из разных культур?

— О, ты прямо белке в глаз попал-то! Вот он, цимес! — смех деда казался озлобленным и полным давней боли. — Тут всё зависит от Колеса.

— Колеса? — не унимался я.

— Колесо определяе, кто нынче кому враг, малец. Его никто никогда не видел, но всякий ловчий его чувствует. И ты почувствуешь, со временем. Оно редко движется, но когда движется, мир лихорадит.

Как выяснилось, многое, если не всё в Извечной Игре сводилось к уничтожению. В том числе ранговый рост ловчего, или даже в особенности он. Мы могли отлавливать сущности хоть десятками, но это не значило, что все они станут нам служить. Для этого и существовали постаменты — центры концентрации. Только помещённая на постамент сущность дарила ловчему свои способности.

Также два постамента внутри храма не значили, что я мог поймать всего две сущности. Дед не любил это слово, но замену ему почему-то не искал, словно был вынужден произносить его как по рекламному контракту. “Бестиарий” — это некое место вне храма, этакий заповедник внутри воображения ловчего, где обитают незадействованные на данный момент сущности. Для его строительства нужно много знать о конкретной чуде-юде, ведь всякой твари необходим был свой заповедник.

— Ты може изловчиться и поймать кумихо где-нибудь в корейских трущобах, но если Колесо ставит наши культуры супротив… То ты никогда не используешь её чары в полную силу. А вот если решишь принести её в жертву, чтобы храм твой разросся новой точкой концентрации, вот тогда…

— Де!..

Я сморгнул колкое видение с храмом и увидел Иго. Девчушка влетела внутрь подстать прозвищу — одежда в разные стороны, многострадальная дверь настежь, пустая чашка, что дожидалась её, оказалась под столом, хоть и уцелела. Она запыхалась, ноздри раздувались, словно Иго неслась к нам через лес пару-тройку километров с важной-преважной вестью.

Примерно так и вышло.

— Де! Они здесь! Другие из Вотчины — Кеша видел двоих близнецов со стеклянными глазами! Я домой дунула, а Витька…

— Котя, — дед посмотрел на меня хмуро. — Пока ты тут, Иго в опасности. Во мне они не увидят никого, да и за тын не шагнут — не смогут. Но если тут будешь ты…