Никита Фред Декс – Идеальное преступление (страница 7)

Большую часть следующей недели я пропадал в бесконечных прогулках по городу, мастерски избегая патрулей, направо и налево раздающих штрафы за нарушение карантина, или у Дениса, холостого сорокапятилетнего мужика, с которым мы когда-то работали в сервисе и виделись последний раз на моей свадьбе, где он был свидетелем. Но Вера все равно находила время, чтобы испортить мне настроение и разозлить до такой степени, что я снова и снова брался за нож и затачивал его, пока окончательно не затупил лезвие. Парадокс, знаю.

В течение тех непростых семи дней я выкурил еще несколько сигарет, но лучше не стало – только окончательно убедился, что не зря пять лет назад распрощался с этой мерзкой привычкой, разъедавшей мои легкие с шестого класса.

Семнадцатого апреля, в пятницу, я стал собирать вещи Веры в надежде, что она вот-вот покинет меня навсегда. Получилось восемь сумок и три пакета.

Сначала она просто сидела и наблюдала, даже не пытаясь помочь. Потом заявила, что никуда не поедет, и принялась раскладывать вещи обратно.

– Что значит – ты никуда не поедешь? – спросил я и схватил флакон духов, который Вера уже успела достать из синего рюкзака и поставить на полку.

– Мне некуда ехать, – ответила она будничным тоном, пристраивая рядом с миниатюрной Эйфелевой башней бестолковую книгу «Есть, молиться, любить», которую я начал читать по ее совету, но не дочитал и до половины.

– Ты же сказала, что забронировала квартиру в Кудрово!

– Да, но… – Вера замялась, съежилась, как нашкодивший щенок, и с невинной улыбкой добавила: – Я это ляпнула не подумав. Сама не знаю зачем. Просто… Не слишком ли круто и быстро мы все решили? Это же просто ссора. Такое бывало тысячу раз. Я не хочу вот так просто уезжать, не хочу оставлять тебя одного. Ты ведь знаешь, я люблю те…

Но я не дал ей договорить: розовый флакончик от Армани полетел в противоположную стену и разбился вдребезги.

– Убирайся из моей квартиры! – заорал я и вслед за духами отправил книгу и прочий хлам, только что выставленный на полку.

Вера кричала, плакала, материлась и пыталась со мной драться. Она обещала, что натравит на меня своего брата из Самары или сообщит в полицию, что якобы я ее бил.

– Я убью себя! – произнесла она с надрывом. – И напишу записку, что во всем виноват ты!

– Отлично, – ответил я и схватил ее сзади за шею. – Хочешь умереть – зачем откладывать?

Подтащив ее за шкирку к окну и открыв второй рукой раму, я высунул Веру наполовину, так сказать, подышать свежим воздухом, и злобно прошептал на ухо:

– Ну что? Отпустить? Ты же хотела умереть! Давай!

Вера била ногами и руками, пытаясь кричать, но получался какой-то хрип. Падать ей пришлось бы с высоты второго этажа, но испугалась она так, будто висела над пропастью. Собственно, на это и был расчет.

– Отпусти! Отпусти, пожалуйста… Я не хочу…

Я втащил Веру обратно и бросил на диван, а сам ушел на улицу: нужно было проветриться.

– Я взяла билет до Самары: хочу к родителям. Поезд завтра вечером. Все вещи не смогу с собой взять – только самое важное. Заберу потом, когда вернусь, – произнесла Вера тихо, когда я зашел в комнату после прогулки.

Больше мы не разговаривали.

На следующий день я отвез ее на Московский вокзал, а после заскочил в магазин и купил две бутылки бурбона: мне просто необходимо было расслабиться.

Посреди квартиры все так же лежала куча сумок и пакетов с одеждой, косметикой, так называемыми книгами и бестолковыми побрякушками, которыми на протяжении двух лет были заставлены все горизонтальные поверхности моей квартиры, всяческими шариками и резинками для фитнеса, двумя десятками солнцезащитных очков, плюшевыми игрушками и инструментами для маникюра.

Я сел на диван и включил телевизор. Сделал я это скорее по привычке, нежели для просмотра: в присутствии Веры он работал фоном практически безостановочно, а транслировал в основном музыкальные каналы или русские сериалы.

На экране замелькала какая-то дурь про лысого мужика с собакой и клоуна в черной шляпе. Я плеснул в бокал бурбона почти до половины и выпил в два глотка, после чего нажал на пульте красную кнопку и ушел на кухню.

Всю эту неделю я раздумывал, как лучше воплотить замысел, который ляжет в основу моего будущего романа. Но одно дело мечтать о расправе с человечеством, сидя на холодных качелях или ежась не неудобной раскладушке у дальнего знакомого, и совсем другое – расслабившись в своем уютном, теплом доме с ароматным кукурузным виски в руке.

Да и нужно ли сводить счеты с этим миром? Ведь если подумать, то ничего такого ужасного он мне не сделал. Вера ушла, придет другая: Катя, Лена, Света, Надежда, Любовь – да кто угодно. Работы нет – найду, не проблема. Даже в это сложное время, когда всех вокруг увольняют. Да хоть уборщиком, хоть продавцом, хоть курьером – во время карантина на них спрос только повысился. Неудачи на писательском поприще – тоже не беда: Голдингу с его «Повелителем мух» раз двадцать отказывали, Роулинг неизвестно сколько безрезультатно носилась по издательствам, а Маркеса вообще полжизни не читал никто, кроме его друзей. Ну и стоит ли так надрываться ради каких-то безумных мемуаров смерти? Зачем убивать по-настоящему, если можно просто придумать? Сотни писателей пишут боевики, ужасы и триллеры, где моря крови и горы отрубленных конечностей, но при этом в реальной жизни они и таракана без помощи жены прихлопнуть не могут.

А если и браться за это грязное дело – с чего начать? Кого выбрать первой жертвой? Где достать оружие? Какое именно использовать? Куда девать трупы?.. Слишком много вопросов для одной пьяной головы.

На кухне все еще пахло сигаретным дымом – напоминало Веру. Я вернулся в комнату и снова сел на диван. Телевизор уже не включал.

Меньше чем за час я выпил полторы бутылки бурбона и отключился не раздеваясь.

Я проснулся в семь утра от жуткого шума в подъезде и какой-то дикой барабанной дроби. Я уж и забыл, когда последний раз кто-нибудь стучал в мою дверь. И почему стучат, а не звонят?

Я поднялся и как был, в мятой черной рубашке и бежевых штанах, прошел в прихожую.

– Христос воскресе! – пропела парочка мальчишек ростом чуть выше моего колена и уставилась на меня в ожидании какого-то чуда.

– Чего? – прохрипел я.

– С Пасхой вас, – искренне улыбаясь и немного смущаясь, произнес тот, что слева, в синем миниатюрном пальто.

С Пасхой нас… Я будто попал в прошлое. Когда-то давно в Самаре, где я жил в частном секторе на окраине города, было немало детей, которые вот так, раз в год, с самого рассвета начинали обход всего массива и долбились в каждый дом, чтобы выпросить парочку яиц, желательно шоколадных, кулич или горстку сладостей. У нас из сладкого был только сахар, который отец конвертировал в самогон, но все же находились какие-то леденцы сомнительного происхождения – вроде тех, что на могилы кладут. Вот дети и ходили, а отцовский пес каждый раз заливался диким лаем под монотонный стук в нашу деревянную дверь и окна. В выходной в шесть утра. Хотелось придушить и собаку, и детей, и всех вокруг.

Но одно дело – самарская окраина, и другое – Питер! Культурная столица! Очередной тренд на архаику, или с ума уже начали сходить на карантине?

– И чего вы от меня хотите? – спросил я, зевая.

– Конфет, – выпалил тот, что справа, – светловолосый пацаненок в красной курточке.

– Можно винограда или киндер-сюрприз, – промямлил левый. – Сестра сказала, что хочет авакаду или мангу, а папа попросил пиво с рыбой, но нам это не надо. Нам чего-нибудь вкусненького, – добавил он едва слышно.

– Нормальные у вас запросы, – ухмыльнулся я и наклонился, чтобы поближе взглянуть в их яркие глаза, полные жизни и надежд на счастливое будущее.

Первый отшатнулся и несколько раз нервно посмотрел то на меня, то на товарища. Второй держался смело – остался на месте.

– Ладно, заходите, – скомандовал я и пошел на кухню. – Сейчас найду вам что-нибудь. И закройте за собой.

Ребята переглянулись и нерешительно переступили порог, захлопнув за собой дверь.

Они зашли в обуви, оставляя на паркете грязные следы, но замешкались на входе в кухню, переминаясь с ноги на ногу на первом ряду белой плитки с голубыми акварельными разводами.

– Долго топтаться будете? Выбирайте, – сказал я, слегка улыбнувшись, и открыл высокий серебристый холодильник.

Первый мальчишка схватил йогурт с черникой и острый кокосовый соус, купленный Верой для каких-то особенных то ли тайских, то ли вьетнамских блюд. Второй взял маленькую коробочку томатного сока с трубочкой.

«Странный выбор для ребятишек такого возраста», – подумал я и сам заглянул в холодильник: собственно, вариантов поинтереснее там и не было.

В прошлом году Вера испекла с десяток куличей «по бабушкиному рецепту», который нашла в интернете, а затеяла всю эту готовку, чтобы похвастаться в соцсетях, какая она умница, хозяйка и верующая. Но в прошлом году дети не приходили, поэтому половину куличей пришлось выкинуть. Я этот сладкий хлеб не особо люблю, да и в семье у нас его никогда не готовили, а Вере собственная вера не позволяет: диета.

Я открыл шкафчик цвета грубо отшлифованного металла, висящий над плитой, и прикоснулся к своему любимому черному ножу. Он был тупым, потрепанным, исцарапанным, будто после киношной самурайской битвы, и испорченным, но не безнадежно: вскрыть пару мягких упаковок не проблема.