Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 5)

Когда в 1922 году начались аресты эсеров, молодой профессор Шкловский бежал от большевиков в Финляндию, причем жена его, Василиса, арестованная как заложница, находилась некоторое время в заключении. Василису выкупили у чекистов писатели — вскладчину, за двести рублей золотом. Впрочем, скоро и сам Шкловский, неожиданно просто и без видимых трудностей, возвратился в Москву, где стал близок с поэтами-футуристами — Велимиром Хлебниковым, Алексеем Крученых и особенно с Маяковским. Он участвовал в бурных литературных дискуссиях как один из основоположников группы ЛЕФ и беспощадно сражался с политическими оппонентами из так называемой Российской ассоциации пролетарских писателей. Осип Мандельштам называл его «профессором с большой дороги», а перебравшийся из Киева в столицу Михаил Булгаков вывел Шкловского в своем новом романе «Белая гвардия» под фамилией Шполянский.

— Ну да, возможно… — пожал плечами Волькенштейн. — Дядюшка, помню, году этак в девяносто шестом или в девяносто седьмом рассказал нам, что один из его помощников, некий Владимир Ульянов, обвиняется в организации какого-то нелегального «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». И что он вынужден, как присяжный поверенный и порядочный человек, присоединиться к прошению родственников этого самого Ульянова об освобождении последнего до решения суда. Ну, и дать за него свое поручительство…

— Но ведь поручительство, насколько мне помнится, не подействовало?

— Да, у дядюшки самого в те времена была репутация либерала, и даже проблемы случались из-за участия в защите разного рода революционеров… — Федор Акимович покачал головой. — В общем, господин Ульянов тогда отбыл на поселение. А впоследствии, как известно, стал самым главным в партии большевиков.

— Но история эта, насколько я понимаю, не канула в вечность?

— Да, несколько раз, во время революционной неразберихи, да и потом, она очень выручила Михаила Филипповича… ну, и всех нас, признаться. Всю нашу семью… — Адвокат поднял рюмку. — Ваше здоровье!

— Благодарю.

Собеседники выпили, и московский гость одобрительно покачал головой. Недавнее введение государственной монополии на торговлю водкой и появление казенной «рыковки», названной так народом в честь председателя Совнаркома, не оказало особенного влияния на качество этого национального продукта. Зато в «Дононе» посетителям и сейчас подавали настоящий «шустовский» коньяк довоенного разлива.

— Скажите, Федор Акимович, это правда, что куранты Петропавловского собора теперь играют в полдень Интернационал?

— Совершенно верно. Завтра сами сможете убедиться. Вы где остановились?

— В гостинице «Англетер».

— Печальное место, — кивнул адвокат. — Оттуда прекрасно услышите…

Мимо пальмы и столика, за которым беседовали Виктор Шкловский и адвокат, в сопровождении метрдотеля неторопливо прошел к выходу лысый мужчина из «новых» в расстегнутой шубе. Это было не совсем прилично и совсем не по сезону, однако правила ресторанного этикета неизбежно сдавали позиции под влиянием времени.

Между прочим, у Федора Акимовича тоже когда-то имелась такая вот шуба. Впрочем, на сегодняшнем посетителе ресторана вполне могла быть как раз и она — та самая, адвокатская. Нет, его не ограбили в подворотне или на улице уголовники. И не забрали при обыске представители власти трудящихся. Профессиональный юрист, оказавшийся не у дел, лично выменял ее на муку в восемнадцатом, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Однако все это уже осталось в прошлом.

Виктор Шкловский не так уж и давно возвратился в Советскую Россию, поэтому после холодных закусок речь зашла о знакомых и бывших коллегах Федора Акимовича, волей судьбы оказавшихся в эмиграции[2].

— В Германии по издательским вопросам я довольно часто встречался с господином Гессеном, который до революции состоял в Санкт-Петербурге присяжным поверенным.

— Прекрасно помню его, — подтвердил адвокат.

— Он меня познакомил с Гершуни, который тоже когда-то был вашим коллегой.

— С Борисом Львовичем?

— Совершенно верно. — Шкловский поискал глазами пепельницу. — Вы не курите?

— Нет, но нисколько не возражаю.

— А на обратном пути, уже в Латвии, я встречался с президентом Латвийской Республики. Как оказалось, господин Вольдемар Замнуэль был присяжным поверенным Санкт-Петербургского судебного округа. И спикер латвийского Сейма некто Весман тоже поработал в Петербурге у кого-то помощником присяжного поверенного. Не припоминаете?

— Нет, не припоминаю такого.

— Но вы слышали, разумеется, что Борис Львович Гершуни теперь возглавляет Союз русской присяжной адвокатуры в Германии и Комитет русских юристов за границей? Они там создали консультацию для беженцев при Лиге Наций, организовали кассу взаимопомощи присяжных поверенных и даже Русский третейский суд. Хотя со стороны немцев тоже не обходится без определенной дискриминации — понятное дело, конкуренты местным адвокатам не нужны.

— Помилуйте, откуда же я мог это услышать? Я с тринадцатого года не выезжал за границу, и у меня нет там никаких связей.

Шкловский, кажется, нисколько не смутился прохладными нотками в голосе адвоката:

— Ну, об этом недавно писали в советских газетах.

Федор Акимович полагал себя человеком осмотрительным, а репутация у собеседника была неоднозначная — точнее, совершенно однозначная, так что об откровенном разговоре между ними не могло быть и речи. Поэтому он ничего не ответил, промокнул рот салфеткой и предложил:

— Давайте к делу. Вы ведь приехали по поручению Софьи Андреевны?

— Совершенно верно. Она попросила меня обратиться к вам с новой просьбой.

Федор Акимович уже достаточно давно представлял интересы внучки Льва Николаевича Толстого, которая несколько лет назад вышла замуж за поэта Сергея Есенина и похоронила его в прошлом году. Являясь искренним и давним почитателем есенинского дара, Федор Акимович очень ценил то, что делала вдова по сбору, систематизации и изданию литературного наследия покойного мужа. И не он один — квартиру в Померанцевом переулке постоянно посещали теперь представители московской творческой интеллигенции. Особенно после того, как Софья Андреевна приняла участие в открытии Есенинского уголка при Доме Герцена, а затем стала работать главным хранителем фондов трагически ушедшего поэта в Литературном музее Всероссийского Союза писателей.

Тем не менее после смерти Сергея Есенина недоброжелателями стали распространяться сплетни о взаимоотношениях Софьи Толстой с покойным мужем, о якобы уже давно состоявшемся их разводе. Для нее было полной неожиданностью известие о том, что муж оставил не ей, а своей сестре Кате доверенность на ведение всех его дел и на литературное наследство. Она не стала спорить с Екатериной Александровной Есениной, но предложила рассмотреть вопрос о создании фонда имени Есенина на базе доходов с изданий поэта. Сама же вдова отказалась от пожизненной пенсии в пользу престарелых родителей и младшей сестры покойного мужа.

Этого, однако, оказалось недостаточно, и Софья Андреевна Толстая-Есенина оказалась втянута в шумный судебный процесс о разделе между наследниками гонораров за посмертные издания произведений мужа. Суд был обязан определить юридические права всех претендентов, и оттого почти каждое заседание сопровождалось скандалами и столкновениями между наследниками. Тягостная история находилась еще в самом разгаре, так что конца-краю ей в перспективе не виделось…

— Бедняжка Соня, — вздохнул про себя адвокат. — Опять Мейерхольдина что-то выдумала?

В разговорах со своей доверительницей он называл так Зинаиду Николаевну Райх, которая обратилась в суд с иском о признании недействительным брака Софьи Андреевны с Сергеем Есениным. Брак поэта и внучки великого русского писателя был зарегистрирован по всей форме в отделе при Совете рабочих депутатов Хамовнического района Москвы под № 2514. В соответствующей графе указывалось, что гражданка Толстая принимает фамилию Есенина. Однако Зинаида Николаевна утверждала, что формально Есенин не был разведен со своей предыдущей женой, американской танцовщицей Айседорой Дункан…

При этом сама истица была уже его второй женой. В июле 1917 года машинистка эсеровской газеты «Дело народа» Зинаида Райх обвенчалась с Сергеем Есениным, однако прожила вместе с ним после свадьбы недолго. Уже в январе поэт покинул Петроград, а весной 1918 года и беременная Зинаида выехала из голодной революционной столицы в Орел, к отцу и матери. Здесь она родила поэту дочь, которую назвали Татьяной. Перед взятием города Белой армией генерала Деникина советская служащая Зинаида Есенина-Райх вместе с дочерью срочно выехала к мужу в Москву. Около года они прожили втроем. Однако затем последовал долгий и мучительный разрыв, которому не помешало даже появление на свет их сына Константина. В конце концов суд города Орла принял к рассмотрению заявление:

«Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей — Татьяну трех лет и сына Константина одного года — оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин».

В октябре 1921 года этот, второй брак поэта расторгли официально. Зинаида Николаевна, вернувшая себе фамилию, преподавала в Орле историю театра и костюма. А затем и сама стала студенткой Высших режиссерских мастерских в Москве, где вышла замуж второй раз, за Всеволода Мейерхольда. Новый муж усыновил детей, а Зинаида Райх довольно скоро стала ведущей актрисой в его театре…