Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 37)
Но даже в недавние времена, в нашем новом демократическом обществе, бытовые условия содержания арестантов оставались по-настоящему бесчеловечными. Число обитателей следственного изолятора доходило порой до 12 тысяч, а в камерах размером восемь — десять квадратных метров долгими месяцами держали до 20 человек. Подавляющее большинство из них теперь сидели за наркотики, поэтому туберкулез и СПИД выявлялись у этого контингента достаточно часто.
Конечно, с тех пор, как почти четверть века назад Владимир Александрович Виноградов в первый раз попал сюда в качестве адвоката, очень многое изменилось. Стало лучше и проще с питанием, с гигиеной, с перенаселенностью камер. В тюремной церкви на свои места установили иконостас и престол, а купола храма вновь обрели утраченные при большевиках кресты, но в любом случае назвать нормальными условия содержания обитателей следственного изолятора значило погрешить против истины. И это было настолько очевидно, что примерно лет десять назад в программу Федеральной службы исполнения наказаний включили проект переноса тюрьмы на окраину города, в Колпино.
Адвокат Виноградов читал в средствах массовой информации, что суровое здание старых «Крестов» после переселения собираются переделать не то под гостиницу, не то под развлекательный центр. Но поверить в это ему никак не удавалось. Да, вполне возможно, когда-нибудь из этих камер, галерей и коридоров окончательно уйдет запах тюремной баланды. Но останутся старые стены, до последнего темного кирпича, навсегда пропитавшиеся унижением, ненавистью и болью.
Первоначально переезд в новый тюремный комплекс на 4000 человек со спортивными залами, банно-прачечным комбинатом и медицинскими пунктами, а также двумя жилыми домами для сотрудников планировали осуществить в 2015 году. На каждого заключенного приходилось бы в нем не меньше семи квадратных метров, но до этого, кажется, было еще далеко[22]. А пока адвокаты, как прежде, ходили на Арсенальную набережную, привычно рассаживались по следственным кабинетам и коротали время в ожидании вывода «своего» подзащитного…
Владимир Александрович надел очки, без которых давно уже не обходился, и открыл очередной номер «Вестника адвокатской палаты». Обнаруженный в архивах протокол, который опубликовали на этот раз, был исполнен от руки и в старой орфографии, однако Виноградов уже приспособился читать такие документы:
«…1921 года июля 8 дня судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Париже (во Франции) допрашивал в качестве свидетеля нижепоименованного с соблюдением 443 ст. уст. угол. судопр., и он показал:
Павел Николаевич Переверзев, 49 лет, православный, присяжный поверенный округа Петроградской судебной палаты, в настоящее время проживаю в Тунисе.
После февральской революции, приблизительно с 11 марта 1917 года, я был прокурором Петроградской судебной палаты. 5 мая я был назначен министром юстиции, в каковой должности я пребывал до 5 июля. На Ваши вопросы по настоящему делу я могу показать следующее. Как министр юстиции, я был в курсе работ той Чрезвычайной комиссии, которая под председательством Муравьева обследовала деятельность министров и других высших лиц старого режима до февральского переворота. Мне было известно, что эта же комиссия выясняла и роль Государя и Государыни и лиц, близких к Ним. Я удостоверяю, что Муравьев несколько раз имел у меня доклады по вопросу о „вине“ Царя. Муравьев находил Его вину единственно в том, что Он по докладам Щегловитова иногда прекращал разные дела, на что Он не имел права даже по той конституции, которая существовала в России до революции, так как это право не принадлежит монарху даже самодержавному, имеющему право лишь помилования, но не прекращения дел. Большей Его вины не было обнаружено (по крайней мере, в бытность мою министром юстиции) и о Его виновности в „измене“ России в смысле готовности заключить сепаратный мир с Германией ни разу не было речи. Я и сам в этом убежден совершенно и по сущей совести удостоверяю это обстоятельство.
Я слышу содержание документов, которые Вы мне сейчас огласили (свидетелю были оглашены документы, описанные в п. 2-м протокола 11–12 августа 1920 года), и могу по поводу их сказать следующее. Эти документы представляют собой сводку тех документальных данных, которые имелись тогда в моем распоряжении как министра юстиции. Еще будучи прокурором палаты, я вел расследование немецкого шпионажа вообще и, в частности, деятельности Ленина. Работа эта производилась подведомственными мне чинами под моим личным наблюдением. Добытыми данными роль Ленина и целого ряда других лиц как агентов Германии удостоверялась воочию. Один из документов был мне тогда передан и Керенским как военным министром. Июльское выступление большевиков вынудило меня прибегнуть к опубликованию некоторых данных, добытых нами, что только и было причиной того, что некоторые воинские части, ознакомившись с сообщенными им данными, пришли на помощь Временному правительству. Первая попытка большевиков была подавлена. Возникло предварительное следствие. Его вел судебный следователь по особо важным делам Александров по моему предложению. Я тут же был вынужден выйти в отставку, так как мое открытое выступление против Ленина повлекло за собой бурю в Петроградском совете рабочих депутатов, оказавшем давление на правительство.
Спустя значительное время, когда я был уже не у власти, я встретил прокурора палаты Карчевского и имел с ним беседу по поводу дальнейшей судьбы дела. Данными следствия истина была подтверждена, и следствие не было прекращено. Оно продолжалось до самого большевистского переворота, попав затем, конечно, в руки большевиков.
Показание мое, составленное в двух экземплярах и в обоих мне прочтенное, записано правильно.
Павел Николаевич Переверзев.
Судебный следователь Н. Соколов».
— Простите, у вас случайно копирки не найдется?
Владимир Александрович даже не сразу сообразил, о чем его спрашивает худая и очень накрашенная девица, заглянувшая из коридора:
— Нет. Не найдется.
Но девушка уже прикрывала за собой тяжелую, непробиваемую дверь:
— Извините, я думала…
Виноградов пожал плечами. Интересно, кто и для чего сейчас использует копировальную бумагу? Еще бы логарифмическую линейку попросила. Или промокашку.
Владимир Александрович посмотрел на часы, закрыл журнал с большим исследованием о судьбе своего далекого предшественника, присяжного поверенного Переверзева, и убрал его в портфель. На виду оставались теперь только папка с бумагами по уголовному делу, очки и неизменный ежедневник в черном кожаном переплете. Поверхностью стола, разделившего помещение на две части, служили несколько вытертых временем досок, а его металлическая основа была намертво сварена и прикручена к полу, как, впрочем, и все остальное имущество изолятора — скамья вдоль стены и два стула напротив. В этот раз Виноградову, между прочим, достался кабинет со специальной клеткой, в которую помещали особо опасных или психически не уравновешенных арестантов. А еще тут имелись окошко и тусклая пыльная лампочка под потолком, выключатель с торчащими во все стороны проводами, кнопка вызова, красная кнопка тревоги…
Спина и ноги Виноградова немного затекли, так что он решил прогуляться.
Вообще-то, следственные кабинеты полагалось запирать снаружи, и хождение между ними без сопровождения администрация изолятора не приветствовала. Однако ожидание вывода арестанта из камеры затягивалось порой на несколько часов, так что на это смотрели сквозь пальцы.
— Приветствую! — В коридоре Владимир Александрович первым делом пожал руку знакомому коллеге, ожидавшему возле соседнего кабинета, и поздоровался с женщиной средних лет, которая была когда-то следователем, а теперь подрабатывала адвокатом «по назначению», то есть за счет государства:
— Очень приятно… Прекрасно выглядите!
Виноградов не помнил, как их зовут, но для поддержания разговора это было вовсе не обязательно.
— Не знаете, уже выводят?
— Да вроде привели кого-то. Как думаете, успеем до обеда?
— Блажен, кто верует, — вздохнул коллега. — Слышали, кстати, историю про химчистку? Нам тут рассказал только что человечек один, из областной коллегии…
— Нет, не слышал.
— Говорит — захожу, мол, с утра, перед заседанием, в совещательную комнату, к знакомой судье. А она, понимаешь, сидит и не знает, смеяться ей или плакать. Что такое? Ну, та ему и показывает квитанцию из химчистки: «Ряса православная — одна штука». Это она, получается, свою судейскую мантию сдавала, а приемщица перепутала, ей-то все равно…
Байка эта была довольно старая, да и рассказать ее, как положено, коллега не сумел. Тем не менее Владимир Александрович вежливо посмеялся и припомнил в ответ, как лет пятнадцать назад собственными глазами читал жалобу одного арестанта о том, что следователь такая-то оказывала на него психологическое давление сексуального характера. То есть пришла на допрос в короткой юбке и в прозрачной кофточке на голое тело, а он сидит в тюрьме уже почти шесть месяцев и поэтому был просто вынужден оговорить себя и дать признательные показания.
— Не прощаюсь, — кивнул через какое-то время Виноградов и отправился дальше.