Никита Филатов – Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах (страница 2)
Карабчевскому и его сопровождающему, присяжному поверенному по фамилии Мандельштам, были предоставлены в качестве спальных мест полевые носилки с больничными тюфяками, поставленные возле печки. Сам же Переверзев ночевал на своей походной раскладной кровати.
Мирно пахло только что нарезанной ветчиной и керосином из лампы. Отменный «шустовский» коньяк был разлит по стаканам для чая — потому что, хотя сухой закон мало кем исполнялся в Российской империи, положение собеседников все же обязывало их соблюдать определенные условности.
Политические вопросы уже в этот вечер не обсуждали — надоело. Тем более что здесь, всего в нескольких верстах от передовых позиций, к этому не располагали ни место, ни обстоятельства. Даже убийство пресловутого Гришки Распутина в Петрограде, хотя и было совсем еще свежей новостью, как-то мало заинтересовало фронт.
Сплетни, светские анекдоты и разговоры о дамах были не в характере и не в обычае собеседников — так что, право слово, не тратить же время на обсуждение модной в среде молодежи спортивной игры под названием «ножной мяч» или «английский футбол»? Поэтому гость и хозяин беседовали в основном о культурных событиях в далеком тылу.
— Еще раз спасибо особенное вам за книги. — Павел Николаевич протянул руку к еще не развязанной пачке, стоявшей у изголовья кровати.
— Не стоит благодарности, право слово! Почти все, что заказывали, удалось найти. Ну, и взял на себя смелость еще подобрать кое-что, на свое усмотрение…
Председатель Петроградского Совета присяжных поверенных привез в подарок для сотрудников отряда к Рождеству теплое белье, мыло и туалетные принадлежности, сахар, чай, махорку, некоторое количество сладостей, а для врачей и офицеров сверх того — приличные папиросы, шоколад и прочие приятные вещицы.
— Да у вас тут у самого неплохая библиотека…
В сущности, деревянная книжная полка была едва ли не единственным предметом, если можно так выразиться, роскоши из всей окружающей обстановки. Карабчевский приметил уже на ней сборник новых рассказов писателя Куприна, толстый том Леонида Андреева, а также стихи таких модных, но все еще спорных столичных поэтов, как Александр Блок, Зинаида Гиппиус и Владимир Маяковский. Русская классика была представлена, как полагается, сочинениями мудрого графа Толстого, язвительного Салтыкова-Щедрина и постоянно озлобленного на весь окружающий мир Достоевского. Остальные издания, за исключением, пожалуй, замечательного исследования господина Арсеньева «Критические этюды по русской литературе», свидетельствовали, скорее, о случайном характере их появления здесь, чем о предпочтениях хозяина…
— Ну о чем вы говорите, Николай Платонович… — В это время присяжный поверенный Переверзев как раз дотянулся до стопки у изголовья кровати, аккуратно разрезал бечевку и взял в руки первую из привезенных гостем книг: — Неужели Билибин? Вот это подарок!
— Как вы просили…
Скончавшийся несколько лет назад Виктор Викторович Билибин был когда-то их общим коллегой, присяжным поверенным, однако же подлинную известность приобрел в качестве литературного пародиста, сатирика и одного из основателей нового жанра — так называемой социальной фантастики. В 1906 году он написал пьесу-фарс «Женщины на Марсе», в которой земляне обнаруживают на Красной планете «домострой наоборот»: обществом управляют представительницы прекрасного пола, за ними же закреплено право на образование. Почти сразу же это издание стало библиографической редкостью, и даже Карабчевский не без труда нашел его через знакомых букинистов.
— А вот это вам, Павел Николаевич, велено передать от наших общих знакомых…
Следующей из книг в пачке оказался стихотворный сборник «Избранные произведения» присяжного поверенного округа Петроградской судебной палаты Анатолия Николаевича Кремлева — с дарственной надписью автора. Не отрываясь от юридической практики, Анатолий Николаевич выступал на петербургских частных сценах в ролях шекспировского репертуара и достаточно много публиковался в литературных журналах.
— С большим удовольствием прочитаю!
Разумеется, это было еще далеко не все. Очередную книгу своих стихов «Старые боги», изданную еще перед самой войной, подписал Переверзеву с самыми искренними пожеланиями и присяжный поверенный Владимир Александрович Мазуркевич.
— Ах, ну, как же, конечно… — Павел Николаевич прикрыл глаза и тихонько напел:
В свое время присяжный поверенный Мазуркевич печатался много и пользовался большой популярностью, некоторые из его стихов были положены на музыку и стали романсами.
— Право слово, не знаю, как вас благодарить! — растрогался Павел Николаевич и на правах хозяина разлил коньяк.
Переверзев и гость его с удовольствием выпили, закусили и принялись вспоминать знаменитую «Бродячую собаку» — литературное кабаре, в котором оба достаточно часто бывали перед войной.
После этого разговор сам собой затронул литературные увлечения петербургских присяжных поверенных и их вклад в развитие великой отечественной культуры. Недаром же энциклопедические словари в дорогих переплетах, как правило, причисляют господ адвокатов к людям свободных профессий наряду с литераторами, журналистами, музыкантами и художниками. Потому что сословие это — такая же полноправная и полноценная часть русской творческой интеллигенции, как и все остальные.
К сожалению, с этим были согласны не все — и далеко не всегда.
Федору Михайловичу Достоевскому, например, при упоминании о присяжных поверенных слышалось «народное словцо» о том, что адвокат, дескать, — это «нанятая совесть». И что он
Не понимал и недолюбливал «законников» также граф Толстой — возможно, из-за того, что и сам Лев Николаевич когда-то попробовал выступить в роли защитника на военном суде, проиграл дело и окончательно утвердился в категорическом отрицании смертной казни. Но почти невозможно представить, насколько непривлекательным и несимпатичным представал образ присяжного поверенного в произведениях некоторых поэтов.
возмущался Николай Алексеевич Некрасов.
вторил ему поэт-сатирик Дмитрий Минаев.
Не отставал от коллег по перу автор популярных трепетных романсов, друг Петра Ильича Чайковского — и сам, кстати, бывший правовед — Алексей Апухтин:
Постоянно — по поводу и зачастую без повода — критиковали присяжных поверенных такие уважаемые в обществе издания, как «Отечественные записки», «Неделя», «Голос», «Русские ведомости», а журнал «Дело» и вообще дошел до того, что молил Бога «избавить нас от саранчи и адвокатов».
Это было чертовски обидно и несправедливо.
Как известно, реформа судопроизводства оказалась одним из главных преобразований в период царствования Александра II. «Самые блестящие представители поколения избрали адвокатуру своей профессией, — написал об этом времени блестящий литературовед и историк Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, — и многие адвокаты завоевали своим красноречием всероссийскую известность. В отличие от того, что происходило в других областях, они не пренебрегали работой над формой своих выступлений, и в этой области проявилось больше мастерства, чем в любом виде беллетристики…»
Безусловно, профессия настоящего адвоката забирает тебя всего. Однако некоторые из петербургских присяжных поверенных все-таки находили время и для успешной литературной работы.
Например, Владимир Данилович Спасович уже в достаточно зрелом возрасте посвятил себя адвокатуре, в которой занял одно из первых мест. Много лет он избирался в состав Совета присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты, был товарищем председателя Совета и его председателем. Среди наиболее известных уголовных процессов, на которых выступал присяжный поверенный Спасович, следовало бы отметить нашумевшее и запутанное дело об убийстве госпожи Андреевской, дело писателя Всеволода Крестовского (автора романа «Петербургские тайны»), дело купца первой гильдии Овсянникова и защиту некоего Кроненберга, обвиненного в истязании своей малолетней дочери. И при всем этом Владимир Данилович получил широкую известность в литературных кругах как автор серьезных и тонких статей о Пушкине и Байроне.
Или князь Александр Иванович Урусов, который стал известен как талантливый защитник еще в 1867 году, разбив «силой чувства и тонкостью разбора улик» обвинение крестьянки Марфы Волоховой в убийстве мужа. В 1871 году он стал присяжным поверенным, через некоторое время был отстранен от адвокатской практики из-за конфликта с властями, затем снова вернулся в адвокатуру и до 1889 года оставался присяжным поверенным в Санкт-Петербурге. Впоследствии он приобрел заслуженную славу как непревзойденный гражданский истец, литературный стиль его речей был всегда образцовым, отличался убедительностью, простотой изложения, последовательностью и ясностью. А по мнению все того же Святополк-Мирского, эстетическое возрождение конца девятнадцатого века многим обязано именно присяжному поверенному князю Урусову, установившему в России культ Флобера и Бодлера и заслужившему репутацию одного из лучших литературных критиков своего времени. Присяжный поверенный князь Урусов участвовал в качестве автора в нескольких повременных изданиях (под псевдонимом Александр Иванов), являясь в своих статьях горячим сторонником свободы художественного творчества.