Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 35)
Маршировали они особенным, так называемым «гимнастическим» шагом, предоставлявшим возможность без труда преодолевать значительные расстояния и проделывать любые маневры, диктуемые обстоятельствами боя. Егеря в большей степени, чем строевым упражнениям и штыковому бою, были обучены стрельбе, а также навыкам поиска и оборудования укрытий.
От внимательного взгляда Федора Ивановича не укрылось, что все они вооружены нарезными винтовками системы Минье-Притчетта. Совсем недавно Тютчев видел такую винтовку в Петербурге, у своего приятеля Ивана Мальцова — несколько образцов ее еще только было закуплено русской военной разведкой для изучения, а вот французы уже вооружили ими легкую пехоту…
Вообще же, по словам Ивана Сергеевича Мальцова, стрелковое вооружение русских войск по качеству было низкое — медленное его заряжание и низкие баллистические качества снижали боеспособность и огневую маневренность пехоты и кавалерии. В армию поступали гладкоствольные, заряжавшиеся с дула кремневые ударные ружья семилинейного калибра, дистанция стрельбы из которых едва достигала шестисот шагов. Лишь некоторые батальоны располагали штуцерами с нарезным каналом ствола — также, впрочем, заряжавшимися с дула, — которые позволяли вести прицельный огонь с расстояния в тысячу двести шагов…
Когда прошел последний батальон пехоты, на Елисейские Поля вступила линейная артиллерия.
Интерес Тютчева вызвала особенная конструкция орудийных повозок и передков, сделанных таким образом, чтобы прислуга могла держаться на них во время быстрых движений. Федор Иванович отметил про себя также, что лишь некоторые артиллерийские батареи оснащены современными нарезными пушками Армстронга, отличавшимися большой дальнобойностью и почти в пять раз превышавшими гладкоствольные орудия по точности. Остальную же часть орудийного парка составляли легкие двенадцатифунтовые пушки, успевшие зарекомендовать себя не лучшим образом.
Про артиллерийские орудия, до последнего времени поступавшие на вооружение русской армии, Мальцов тоже рассказывал Тютчеву перед его поездкой во Францию. Если верить Ивану Сергеевичу, и с ними все обстояло не слишком благополучно — предельная дальность огня нашей полевой артиллерии едва доходила до пятисот-шестисот саженей при стрельбе гранатой и до трехсот саженей при стрельбе картечью.
Разумеется, с такими свойствами артиллерия не способна была своим огнем осуществлять мощную подготовку атаки пехоты, что неизбежно должно было привести к большому числу людских потерь. Между тем колониальные войны британцев уже продемонстрировали неоспоримые преимущества нарезного оружия перед вооружением гладкоствольным. Дальность, точность полета снаряда и пули должны были коренным образом поменять представления о войне, однако Россия, по обычаю, реагировала на перемены с некоторым опозданием.
Нет, конечно, теоретические наработки и опытные образцы военной техники у русской армии были — вплоть до подводных кораблей, стреляющих ракетами из-под воды, — однако серийное производство современных видов вооружения сталкивалось с большими трудностями. У казны просто-напросто не хватало денег…
Кажется, парад подходил к завершению. Замыкал его, очевидно, чтобы произвести наибольшее впечатление на публику, батальон темнокожих зуавов, одежду которых составляло нечто отдаленно напоминавшее национальные алжирские костюмы.
Разглядывая пестрые шаровары и кривые сабли туземцев, Федор Иванович вдруг представил себе их вооруженное столкновение с нашей башкирской конницей, не так давно еще принимавшей участие в разгроме Бонапарта, и улыбнулся подобной картине.
— Не правда ли, они великолепны, мсье? — По-видимому, оказавшийся рядом с Федором Ивановичем толстяк непризывного возраста с трехцветной розеткой в петлице не совсем правильно истолковал улыбку Тютчева, приняв ее за выражение патриотического восторга. — Кровожадные дети пустыни… Они еще всей Европе покажут!
— Да уж, скоро наши славные солдаты отомстят за унижения четырнадцатого года! — поддержала его какая-то девица. — Не правда ли, господа?
— Безусловно, мадемуазель, — отозвался мужчина, одетый в рабочую блузу. — Да здравствует армия!
Федор Иванович Тютчев кивнул, еще раз улыбнулся — и начал осторожно выбираться из толпы.
Следовало соблюдать осторожность.
В последнее время агенты французской тайной полиции совершенно не стесняли себя в средствах, и нежелательный иностранец запросто мог получить нож под ребро или удар по голове в подворотне…
Еще со времен беспринципного интригана Жозефа Фуше, который пережил на своем посту и вождей Великой революции, и Директорию, и Наполеона Бонапарта и успел послужить даже вернувшимся на трон Бурбонам, политическая полиция стала неотъемлемой частью французского правительственного механизма — независимо от формы правления. Именно при Фуше в стране была создана сеть секретных агентов и осведомителей, постоянных и временных, служащих и частных лиц, мужчин и женщин из различных слоев общества. Кроме того, под контроль были взяты источники информации во всех иностранных посольствах, аккредитованных в Париже, паспортная система, содержание тюрем, а также деятельность жандармерии.
В сущности, подобному развитию событий во Франции удивляться не следовало. Крайняя обостренность внутренних конфликтов, нарушенное равновесие общественных сил, находившихся в состоянии постоянного брожения со времен революции, неустойчивость пришедших после нее политических режимов, быстрая смена правительства — все это не могло не создать благоприятной почвы для развития и усиления полицейского начала в государстве. Из-за шаткости общего положения, сознания его недолговечности, чувства неуверенности, тревоги, страха, политической беспринципности французские правители были не особенно разборчивыми в средствах борьбы со своими противниками.
К середине века — вопреки развитию демократии, а может, именно благодаря ее развитию — политическая полиция сохранила свой особый статус. Например, агенты французской полиции пользовались судебной неприкосновенностью, если они действовали во имя национальной безопасности.
Луи Наполеон, избранный в 1848 году президентом Французской республики, утверждал, что существуют определенные обстоятельства, при которых государственные интересы должны и могут быть поставлены выше прав отдельного человека — и поэтому способы, которыми действует секретная полиция, находятся вне сферы судебной юрисдикции. Именно поэтому он успешно использовал существовавшую тогда полицейскую систему для государственного переворота, который привел к установлению Второй империи, — именно его агенты разжигали в народе страх перед социалистической опасностью, производили аресты, совершали покушения, закрывали газеты, манипулировали плебисцитом…
Как правило, до судебного разбирательства над политическими противниками дело не доходило — полиция предпринимала все меры для того, чтобы они не могли использовать открытые заседания для изложения своих взглядов или раскрытия сведений, которые лучше было бы хранить в тайне.
Император Наполеон III, сделавшийся, по сути, главным шпионом в подвластном ему государстве, умел окружать себя достойными помощниками вроде некоего Легранжа, рабочего-провокатора, разоблаченного революционерами еще в 1848 году. Легранж имел в своем распоряжении около сорока тысяч объемных досье с именами, биографиями, характеристиками и всякого рода конфиденциальными сведениями относительно всех сколько-нибудь заметных лиц в империи. Приемы сыска и провокации были доведены им до крайней степени совершенства — хотя, впрочем, не гнушался он прибегать и к помощи наемных уголовников. Ведомство Легранжа располагало значительными денежными средствами и большим штатом негласных сотрудников, у него были свои люди не только на территории Франции, но и во многих крупных городах Европы. Провокация была возведена в постоянную систему и преследовала две цели: придать видимую законность репрессивным мерам, а также обнаруживать и подвергать наказанию за преступные мнения отдельные лица и подозрительные группы… Провокационные приемы применялись полицией и к массовым движениям, к уличным демонстрациям, ко всякого рода оппозиционным выступлениям, которые переодетые шпионы старались превратить своим подстрекательством в резко бунтарские беспорядки, чтоб оправдать и узаконить беспощадную расправу над толпой.
Безусловно, подобная система разжигала дурные инстинкты некоторых агентов. Привлечь внимание начальства можно было только раскрытием какого-нибудь заговора — и если усердный розыск ни к чему не приводил, оставалось самому изобрести какую-нибудь подлую махинацию.
«Для изготовления пушки необходимо взять дыру и окружить ее затем бронзой, — поучал своих подчиненных Легранж. — Составить заговор еще легче: возьмите шпиона, окружите его десятком-другим дураков, прибавьте к ним парочку болтунов, привлеките несколько недовольных, одержанных честолюбием и враждою к правительству, каково бы они ни было, — и у вас будет ключ ко всем заговорам…»
Впрочем, на этот раз русский подданный Федор Иванович Тютчев благополучно покинул толпу, распаленную патриотическим духом, и без приключений добрался до дома, в котором доживал свой век политический эмигрант из Германии по фамилии Гейне.