Никита Филатов – Чёрная метка (страница 33)

Пока ни у кого вопросов не было, и Виноградов сел на свое место.

— Внимание, парни! — опять взял слово подполковник. Он уже распорядился сменить изображение у себя за спиной на довольно подробный чертеж «Альтоны».

— Теперь переходим к делу. Запоминайте, кому и где следует находиться по сигналу боевой тревоги…

Инструктаж занял не меньше получаса. И только после того, как стало ясно, что любой из собравшихся понимает задачу, поставленную перед всеми, не хуже, чем свою собственную роль в ее выполнении, прозвучала команда:

— Встать! Все за мной…

Один за другим Иванов, его люди и Виноградов протиснулись в узкий проход между какими-то штабелями. Участок трюма, в который они попали, был расчищен от посторонних предметов так, чтобы образовалось нечто вроде глубокого, узкого коридора длиной метров двадцать. Развешанные вдоль него лампы давали достаточно света, чтобы отчетливо разглядеть не только ряды мешков у противоположного края, но даже деревянную обшивку переборок и палубы. А там, где теснились сейчас бойцы из команды подполковника Иванова, стоял старый стол из некрашеных досок, несколько ящиков и барьер, отгораживающий все это от остального пространства.

— Да, все по-взрослому…

— Как положено, — кивнул оказавшийся рядом с Виноградовым морской пехотинец.

Больше всего то, что они увидели, напоминало любительский тир в полуподвале военно-спортивного клуба — не хватало только оружия и мишеней. Впрочем, мишени появились почти сразу же: порывшись внизу, под столом, командир выложил на барьер увесистую пачку бумаги.

— Что, прямо здесь и будем стрелять?

— Смотря из чего. — Иванов взял в руки один из листов с поясным изображением какого-то чернокожего в пятнистой форме. Тем временем вокруг уже начали распаковывать ящики.

— Да тут прямо оружейный магазин!

Те, кто заранее позаботился об оснащении «палубной команды», явно отдали предпочтение эффективности и простоте в ущерб разнообразию. Так что выбор оказался не слишком велик: в основном пистолеты-пулеметы «стерлинг», дюжина штурмовых винтовок с американскими сорокамиллиметровыми гранатометами М-203, а также в отдельной коробке — ручные гранаты, немного напоминающие «лимонки» советского производства. Из более серьезных вещей на свет были извлечены только тяжелый крупнокалиберный «браунинг» производства ЮАР, на треноге, и несколько упакованных по отдельности «стингеров» предпоследнего поколения.

Все это отчего-то было иностранного производства.

— Чего уставились? Приступайте.

Откуда-то появилась нарезанная кусками ветошь:

— А ну-ка, передавай…

Вместе с остальными, не дожидаясь команды, Владимир Александрович принялся очищать от заводской смазки и протирать извлеченное из тайников оружие, снаряжать магазины патронами, прилаживать оптику… Почти сразу пришло ощущение деловой, но в то же время приподнятой атмосферы, радостное возбуждение — как у артистов эстрады, после долгого перерыва собравшихся за кулисами в ожидании выхода. Узкое трюмное помещение оказалось практически не приспособлено к работе с таким арсеналом. Но, в конце концов, следовало признать: люди подполковника Иванова делали свое дело настолько профессионально, что даже в немыслимой тесноте и оглушительном грохоте судовой машины ухитрялись почти не мешать друг другу.

— Не стреляли еще из такого? — спросил Виноградов у ближайшего морского пехотинца, примеривая по руке девятимиллиметровый английский пистолет-пулемет.

— Почему, приходилось.

— Ну и как?

— Приличная вещь, — солидно ответил сосед. Однако сразу же уточнил:

— Для ближнего боя.

Передавая через стол очередную коробку из-под патронов, Виноградов почувствовал на себе внимательный, изучающий взгляд подполковника…

Глава 7

Война состоит из непредусмотренных событий.

На следующее утро назначили первую учебную тревогу.

Однако этому ответственному мероприятию не суждено было состояться вовремя — Индийский океан, в конце концов, решил напомнить о себе, и внес в судовой распорядок суровые коррективы.

Владимир Александрович Виноградов проснулся от ощущения разливающейся по телу дурноты. Такой дурноты, которая бывает обычно с тяжелого похмелья, когда, припоминая события прошлого вечера, начинаешь медленно соображать, какого черта потребовалось запивать водку пивом и курить столько разной дешевой гадости.

— О-ох… блин. — Виноградов застонал и с трудом разлепил непослушные веки: за стеклом иллюминатора медленно колыхалась черная, мутная пелена, один только вид которой сразу же вызвал у него почти неодолимый приступ тошноты.

На часах — без пятнадцати шесть…

Он полежал еще некоторое время, надеясь, что вернется сон. Потом все-таки заставил себя сползти с койки, вышел из каюты и направился в общий гальюн.

Путь оказался не слишком приятным. С первых шагов напомнил о себе желудок, каждое колебание палубы под ногами вызывало подташнивание и головную боль, невыносимо резали глаза тусклые лампы дежурного освещения… В гальюне Виноградова вывернуло наизнанку. Сразу же стало немного легче, но он подождал еще минут пять, упершись локтями в края умывальника и остужая горячий лоб о пластиковую поверхность переборки:

— Мама дорогая… Роди меня обратно!

Немного оправившись, Владимир Александрович вернулся в каюту, где на нижней койке по-прежнему громко и самозабвенно храпел подполковник Иванов…

Окончательно он проснулся уже в половине девятого.

Мощный удар, напоминающий взрывную волну, сначала подбросил Виноградова под самый подволок, а потом с наслаждением кинул обратно. Пытаясь нащупать какую-нибудь опору, он успел краем глаза заметить остатки морской воды, бесконечным потоком стекающие вниз по стеклу… Очевидно, это было не самое начало — на столике, возле задраенного иллюминатора, уже вовсю плескалась просочившаяся внутрь лужица, а по тесной каюте с шумом и грохотом перекатывался графин.

Кажется, на этот раз Индийский океан бил старушку «Альтону» по-настоящему, насмерть, без всякого снисхождения и пощады. Потерявший управление сухогруз бросало из стороны в сторону, а голова Виноградова, каким-то непостижимым образом, постоянно оказывалась ниже ног — да так, что, казалось, приспособиться к этому нечеловеческому, рваному ритму нет, и не может быть никакой возможности.

С нижней койки послышался тихий стон.

— Михаил?

Профессиональный морской пехотинец, спецназовец, лучший из лучших, лежал на спине, в луже собственной рвоты, закатив куда-то вверх мутные, ничего не видящие глаза.

— Ты чего, старик? Держись…

Но буквально через мгновение и сам Виноградов почувствовал, что не сможет и не успеет управиться с накатившимся приступом. Его вытошнило — сначала один раз на палубу, а затем еще и еще, прямо в постель…

Следующие несколько часов вспоминались впоследствии, как один сплошной, непрекращающийся кошмар. Металлическая обшивка «Альтоны» скрипела и скрежетала, но страха не было — оставались только головокружение и тоскливое, беспомощное ожидание очередного приступа. Через какое-то время желудок уже не мог исторгать из себя ничего, кроме желчи. Дурная, тяжелая кровь то и дело захлестывала черепную коробку потоком расплавленного железа, а затем вдруг откатывалась куда-то, оставляя на коже испарину и холодный пот.

Происходящее за пределами каюты не интересовало. Жить не хотелось. Пропало чувство брезгливости. Ни у подполковника, ни у его соседа сил и воли не было даже на то, чтобы взять перекатывающийся под койкой графин, хотя каждый его удар о переборку отдавался в мозгу страшным грохотом и физической болью.

— Господи, да за что же это!

Так они провалялись почти до полудня — полуодетые, в темноте, духоте и вонючей блевотине, периодически погружаясь в короткое, рваное забытье…

Казалось, об их существовании за все это время никто ни разу не вспомнил. В какой-то момент Виноградову даже представилось, будто все остальные уже давным-давно покинули обреченное судно, оставив на произвол океана и старушку «Альтону», и их двоих… Так что внезапный стук в переборку и появление в дверном проеме капитана судна не вызвало у Владимира Александровича никаких эмоций, кроме усталого удивления:

— Это вы? Что случилось?

Капитан, невысокий седой человечек с повадками старого алкоголика, молча переступил через выкатившийся ему прямо под ноги стеклянный графин и замер посередине каюты. На фоне света, хлынувшего из коридора, его лица было не разглядеть, но во всей позе читалось глубокое, искреннее презрение настоящего морехода к сомнительному, с его точки зрения, наполовину сухопутному народцу, невесть каким образом затесавшемуся на борт его судна. Презрение это явно выражали расставленные на ширине плеч тяжелые кованые башмаки, руки в карманах непромокаемой куртки, наклон головы… Постояв так примерно с минуту, ни разу не покачнувшись и не потеряв равновесия, старый капитан сказал что-то, развернулся и, не дожидаясь ответа, потопал прочь в направлении мостика. В какой-то момент Виноградову показалось даже, что сквозь переборку он слышит его злобное бормотание — но, скорее всего, это был всего лишь плод воспаленного воображения.

— Что ему надо? — переспросил со своей койки подполковник.

— Приглашает позавтракать…

— Сволочь, — выдохнул Иванов.

Для очередного, жуткого и мучительного, приступа тошноты обоим мужчинам хватило одной только мысли о пище…