Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 4)

Но, как ни странно, свою любимую группу здесь, в этом кафе, я ещё ни разу не встречала. Слухи, фотографии в интернете, восторженные рассказы официанток — всё мимо меня. Значит, не судьба… или, может быть, я просто слишком стараюсь не привлекать к себе внимание, даже если судьба сидит за соседним столиком.

Я смотрю на входную дверь. Каждое открывание даёт лёгкий толчок в груди — чистая физиология, привычка настораживаться, когда входит кто-то новый. Но сейчас к этому добавляется странное предчувствие. Может, дело в музыке, может, в том, что Вира позвала меня сегодня не просто на кофе, а потому что задумала что-то.

Я машинально кручу в руках салфетку, пока вдруг не замечаю, что дюжина мужских глаз устремилась к входной двери. Воздух в зале меняется — это чувствуется почти физически. Я тоже оборачиваюсь, хотя могла бы и не смотреть — таким взглядом встречают только мою подругу Виру.

Она из тех девушек, перед которыми открывается любая дверь. Очень красивая: длинные ноги, тонкая талия, грудь третьего размера, яркие рыжие волосы. Настоящая красотка. Похожа на богиню Афину. Она сводит мужчин с ума, а женщин заставляет ревновать и завидовать ей.

— Солнце! — кричит мне Вира и быстрым шагом направляется ко мне.

Я встаю, и она обнимает меня, целуя в щёку.

— Прости, что опоздала, мне шину прокололи, пришлось ехать к тебе на такси.

У Виры всегда есть причина для опоздания: шина, котёнок, прорвало трубу — и так далее. Но я никогда на неё не сержусь. Она — мой свет в этой тёмной жизни.

— Ты уже сделала заказ? — спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

— Ты у меня по-прежнему неразговорчивая девочка, — улыбается Вира. — Я сделаю заказ за нас двоих. Знаешь, за пять лет ты всё так же мало говоришь.

Я глубоко вздыхаю.

— Вир, ну ты же знаешь, что я не люблю говорить просто так. Хотя с тобой я вполне разговорчивая, — с улыбкой парирую я.

— О да!

Она разворачивается к подошедшей официантке и, не глядя в меню, быстро делает заказ:

— Нам, как обычно.

Официантка фыркает, резко разворачивается и уходит. Я качаю головой.

— Ты опять её довела, — замечаю я.

— Не я виновата, что она в меня влюблена, — пожимает плечами Вира. — Её пассивная агрессия — это вообще признание в любви. Привыкай.

Я вздыхаю и смотрю на неё.

— Знаешь, за все эти годы ты не изменилась, — говорю я. — Всё так же громкая, уверенная и везде чувствуешь себя как дома.

— Кто-то же должен, — просто отвечает она. — На двоих хватит: ты будешь тихой, а я — тем самым человеком, из-за которого нас не пускают в приличные места второй раз.

Я не удерживаюсь и смеюсь. Негромко, но по-настоящему.

— Вот, — Вира тут же показывает пальцем на меня, как на важную улику. — Ради этого стоило опоздать.

Она делает паузу, её взгляд становится чуть более серьёзным:

— Ладно, солнышко. Хотела с тобой обсудить одно безумно важное дело.

— Ты опять что-то придумала, и мне это уже не нравится, — заранее вздыхаю я.

— Ты меня слишком хорошо знаешь, — она довольно улыбается. — В общем, сегодня ты идёшь со мной в клуб. Его сегодня открывают, и у меня есть пригласительные. И заметь, сегодня я не спрашиваю, хочешь ли ты, — я просто ставлю тебя перед фактом. Хватит сидеть дома. Пора доказать этому миру, что тебя не сломить, несмотря ни на что.

Отмахнуться в этот раз явно не получится. Я только киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ладони мгновенно потеют, в животе будто сворачивается холодный клубок. Перед глазами вспыхивает короткий образ: тёмное помещение, чьи-то плечи, прижатые вплотную, громкие голоса. Я моргаю, отгоняя наваждение. Это всего лишь клуб. Не подвал. Не тогда.

— Отлично! — Вира радостно хлопает в ладоши. — Ух и оторвёмся сегодня!

— Ты говоришь это так, как будто я не собираюсь весь вечер прятаться за твоей спиной, — тихо замечаю я.

— Можешь прятаться сколько захочешь, — легко отвечает она. — Главное, чтобы ты вообще была там, а не в четырёх стенах со своими кошмарами и «Моими дьявольскими днями» на повторе.

Я хмурюсь.

— Оставь мою группу в покое.

— Вот! — она снова указывает на меня. — Живое место. Стоило только упомянуть твоих дьяволов.

Я отвожу взгляд к окну.

Внутри я тут же представляю себе этот ад. Для меня поход в клуб — настоящий кошмар. Во-первых, там темно. Во-вторых, там много людей. Точнее, мужчин, которых я до сих пор очень боюсь. Своими страхами я ни с кем не делюсь — боюсь, что меня сочтут ненормальной и снова отправят к психологу. А я этого не хочу.

Но когда Вира рядом, я почти ничего не боюсь. Буду держаться поближе к ней — и тогда, возможно, ничего не случится. Я цепляюсь за эту мысль, как когда-то цеплялась за поручень больничной кровати: если держаться крепко, можно пережить ещё один день.

Глава 2. Мэтт. Пепел после бури

Я снова проспал почти весь день. На часах — уже четыре часа дня, и весь день прошёл мимо меня, как чужая жизнь за окном поезда. Чтобы окончательно прийти в себя, мне нужны две вещи: крепкий кофе и терраса с видом на океан. Это уже ритуал. Выйти босиком на тёплую плитку, вдохнуть солёный воздух, посмотреть на воду и только потом начинать хоть как-то функционировать.

Я выхожу на террасу с кружкой кофе, прислоняюсь к перилам. Внизу лениво накатывают волны, шум прибоя размазывает остатки сна. Океан всегда умел меня успокаивать. И вдохновлять. Больше всего песен я написал под этот звук — не под крики фанатов, не под гул города, а под хриплый шёпот воды.

Вот поэтому я и купил этот дом. Тут мы с ребятами репетируем, записываем демки, зависаем между турами. Сейчас у нас что-то вроде каникул. Мы только вернулись из поездки, осенью — ещё одно, поменьше. Продюсер недавно заявил, что нам кровь из носу нужен новый клип, и «вчера ещё было поздно». Никакого отдыха с ним. А я устал.

Физически, морально, по всем фронтам.

Я делаю глоток кофе и, как всегда, ненадолго позволяю себе вспомнить то, о чём стараюсь не думать. Об Элизабет.

Когда я узнал о смерти Элизабет, был уверен: не переживу. Моя жизнь превратилась в ад, клише, но другого слова нет. Внутри образовалась такая пустота, что казалось — меня изнутри выжгли. Я начал пить. Много. Сначала думал, что алкоголь заглушит боль. Ошибся.

Когда виски перестал помогать, я полез дальше. Наркотики показались логичным продолжением падения. Всё это очень быстро стало не только личной трагедией, но и угрозой для карьеры.

Единственное, что тогда ещё держало меня в живых, — сцена. Только там я мог быть честным. Там не нужно было притворяться счастливым. Можно было орать в микрофон так, как орала внутри душа. Парень, у которого вырвали сердце и провернули его через мясорубку, — вот кем я был на сцене. И люди почему-то называли это «энергетикой».

После одного из концертов я переборщил. Смешал всё, что было под рукой. Очнулся уже в больнице. Врач сказал, что ещё чуть-чуть — и всё. Я тогда подумал, что было бы неплохо. Серьёзно. Умереть, казалось, легче, чем продолжать.

Но Джек, Джерри и Брэд решили по-другому.

Они пришли ко мне. Сначала просто сидели рядом и молчали. Потом говорили. О жизни, о группе, о том, что мы не только я и моя боль. А потом, не особо спрашивая моего мнения, упаковали меня в реабилитационную клинику.

Там я провёл шесть-семь месяцев. Ненавидя всё вокруг. Особенно — себя. Я винил себя в её смерти, хоть объективно понимал, что даже не был с ней тогда. Рациональный мозг говорил: «Ты не мог ничего сделать». Но вина не слушает логику. Внутри у меня был один непрекращающийся вопрос: «Почему её — и почему не меня?»

Однажды в клинику приехал Джек. Мы крупно поругались. Не просто крик — до драки дошло. Я выложил ему всё, что копил: за то, что затащили меня туда, за то, что не дали умереть, за то, что продолжают тянуть меня дальше, когда я сам не хочу.

Он вытер кровь с губы, посмотрел на меня и сказал:

— Она любила жизнь. Понимаешь? Если бы ты видел, как она смотрела на тебя, когда ты играл… Она бы тебя никогда не простила, если бы ты вот так взял и слил свою жизнь в унитаз. Ты хочешь, чтобы всё, что было между вами, закончилось вот этим?

Тогда во мне что-то хрустнуло. Не так, чтобы я вдруг прозрел, нет. Но где-то среди всего этого ада появилась мысль: если я уж остался жив, значит, должен хотя бы не плевать на это сверху.

Я вышел из клиники другим. Не лучше — просто другим. Я бросил наркотики, завязал с алкоголем. Теперь максимум — вода и кофе. От виски меня тошнит не из-за вкуса, а из-за того, что за ним стоит.

Жить дальше. Дышать. Играть. Делать вид, что всё нормально. И тихо надеяться, что когда-нибудь появится кто-то, кто хотя бы немного сдвинет эту бетонную плиту внутри. Не залечит. Просто подвинет.

Любовь к Элизабет никуда не делась. Я могу сколько угодно изображать, что всё прошло, что я «перерос» это, что живу настоящим. Всё ложь. Я научился прятать это от всех, кроме себя.

Допив кофе, глубоко вдыхаю океанский воздух и иду в душ.

По пути бросаю взгляд на кровать — и хмурюсь. На простынях всё ещё лежит вчерашняя девушка. Имя… если я его вообще запомнил, уже выветрилось.

— Эй, — говорю я, открывая дверцу в ванную. — Вставай. Когда я выйду из душа, тебя здесь быть не должно. Поняла?

Она вскакивает, смотрит на меня так, будто я её ударил.

— Ты козёл, — выплёвывает она.