Ники Вейлен – Потеряв всё, не потерять себя (страница 32)

Не быть для неё «слишком» — неожиданная цель для рок-музыканта.

Конец третьего дня съёмок. Я весь измотанный, но усталости не чувствую.

Павильон постепенно выдыхался: гасли софиты, технари сворачивали кабели, кто-то протирал барную стойку в декорациях «клуба», визажистки паковали свои чемоданы с кисточками. Шум стихал, превращаясь из оглушительного гулкого хаоса в фоновый гул кондиционеров.

Я стоял, облокотившись на косяк двери в гримёрку, и ловил себя на том, что не думаю ни о дублях, ни о споре с режиссёром, ни о завтрашнем графике.

Вместо этого перед глазами снова всплыл сегодняшний обед у набережной.

Я сидел в гримёрке, листал сценарий клипа и мысленно душил режиссёра за очередную «гениальную» идею, когда телефон завибрировал.

Сообщение от Виры:

«Привет. Я сейчас в магазине у набережной, выбираю платье. Со мной Эмили. Она сегодня очень грустная и, кажется, хочет увидеть тебя. Если ты хочешь её увидеть — у тебя есть шанс.

Но учти: толпы она не выдержит».

Я уставился на экран. Пара секунд. Сердце сделало странный оборот.

— Что такое? — спросил Джек, заглянув через плечо. — Кто там?

Я заблокировал экран, но он успел прочитать первые слова.

— Это она? — прищурился он. — Подруга твоей… Эмили?

— Вира, — коротко ответил я. — Они сейчас в магазине у набережной. Вдвоём.

Джек расплылся в фирменной ухмылке:

— И? Почему ты всё ещё здесь?

— У нас съёмка, если ты забыл, — напомнил я.

— У нас пауза, — парировал он. — Пока режиссёр спорит с оператором, у тебя есть час с хвостиком окна. Ты или идёшь, или перестаёшь ныть мне в ухо, что хочешь увидеть её живьём, а не в голове.

Я глянул на расписание: действительно, у нас было около полутора часов до следующего блока.

— Я поеду, — сказал я.

— Мы, — поправил Джек. — Думаешь, я пропущу дебют мрачного короля в роли «не убегающего от собственных чувств»?

— Ты тут никого не дебютируешь, — буркнул я, но уже поднимался с кресла.

Через двадцать минут мы заходили в тот самый магазин у набережной. Белый, слишком яркий, в котором пахло новой тканью и духами.

Я сразу увидел её.

Эмили, вцепившаяся сначала пальцами в вешалку, а потом — в металлическую перекладину стойки, как будто это единственное, за что можно удержаться, чтобы не сбежать. Напряжённые плечи, опущенный подбородок, взгляд, упрямо упрятывающийся в сторону от входа.

Потом — её лицо, когда она всё-таки подняла глаза и увидела нас в дверях. Короткий, почти незаметный вздрагивающий жест — и при этом она осталась на месте. Не шагнула назад.

Когда мы подошли, я сознательно держал дистанцию. Ни шага ближе, чем нужно. Говорил спокойно, без сценической бравады. Я почти физически чувствовал её внутренний бой: остаться или развернуться. И впервые за долгое время не хотел «выиграть» в этом бою — хотел, чтобы она сама выбрала. Меня. Ситуацию. Себя здесь и сейчас.

В книжном она пряталась между стеллажами, но там чувствовала себя в своей стихии.

Здесь, среди белых стен, платьев и чужих взглядов, она выглядела как загнанное животное на витрине. И всё равно стояла.

Я видел перед собой не «фанатку в магазине», не «девушку музыканта», а человека, который каждый раз выбирает: бежать или остаться — и в этот раз остался.

Когда она согласилась пойти с нами перекусить — пусть и с оговоркой «если недолго», — внутри что-то тихо щёлкнуло. Не фанфары, не эйфория, а глубокое, спокойное: она доверилась ещё на один шаг.

Маленькое кафе с видом на воду. Джек с его бесконечными историями. Три чашки кофе на столе. И её тихое «Я тоже», когда я признался, что скучал.

Я ловил каждое её почти незаметное движение: как она сжимает чашку, как задерживает дыхание, как дрожит уголок губ, когда она всё-таки улыбается. Слушал её слова и её молчание. И каждый раз, когда наши взгляды ненадолго пересекались, внутри поднималась странная смесь нежности и осторожного страха: только бы не спугнуть, не перегнуть, не стать ещё одним, от кого потом приходится лечиться.

И её «Я попробую прийти». На наш юбилей.

Для меня это было огромным авансом доверия и прозвучало гораздо важнее любых криков «я тебя люблю» из толпы. В тот момент я впервые за много лет почувствовал не вину и не голое желание, а что-то другое — ощущение, что делаю всё правильно по отношению к чьей-то хрупкости.

Я выдохнул, оттолкнулся от косяка, достал телефон, чтобы написать сообщение Эмили, и сделал пару шагов, как за спиной раздался голос Джека:

— Ну что, мрачный король, ты с нами или будешь дальше романтические эсэмэски писать в темноте?

Я обернулся:

— Не начинай, Джек.

Он ухмыльнулся, закидывая полотенце на плечо:

— Я уже начал. Третий день съёмок, а ты больше угораешь по вибрации телефона, чем по вибрации баса. Это диагноз.

Я вздохнул и махнул ему в сторону выхода:

— Пошли, покуришь свою дрянь, пока тебя продюсер не увидел.

Мы вышли на задний двор павильона. Ночь, тёплый воздух, какие-то рабочие курят в стороне. Джек закурил, прищурился на меня сквозь дым:

— У тебя на лице прямо написано: «я что-то решил, но боюсь вслух сказать».

— Мы, между прочим, десять лет группе скоро отмечаем, — начал я вроде бы нейтрально.

Он хмыкнул, передразнивая продюсера:

— Я в курсе. Готов к «глобальному празднику с участием СМИ, спонсоров и прочего ада»?

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

Джек прищурился:

— Даже без стандартного «посмотрим»? Всё так плохо?

Я облокотился о стену павильона:

— Я не хочу делать из нашего десятилетия шоу для камер. Хочу нормальный вечер. Свой. Без прессы, без «официальной части», без «давайте ещё раз улыбнёмся для обложки».

— Наконец-то, — кивнул он. — И что предлагаешь?

— Закрытый бар, — сразу ответил я. — Никаких журналистов. Только мы. И…

Я замолчал на секунду.

— И? Эмили? — поторопил он.

— Да. И Вира — как её щит и переводчик с её молчаливого на наш.

Он усмехнулся:

— То есть десять лет группе мы будем отмечать не в пафосном клубе под вспышки камер, а в укромной дыре, где из «особых гостей» — одна молчаливая блондинка и её огненная телохранительница?

— Да, — пожал я плечами. — Впервые идея юбилея мне нравится.

— Помнишь Rainbow Bar and Grill? — спросил он. — Там, где хозяин до сих пор нас любит за то, что мы когда-то вытаскивали ему выручку подпольными концертами?

Я сразу его вспомнил. Хозяин — свой человек, умеющий держать язык за зубами.

— Подойдёт, — кивнул я. — Закрыть его на одну ночь только под нас. За наличку. Без афиш, без постов, без «официальных приглашений».

— А что скажем Джорджу? — Джек имел в виду продюсера. — Он же мечтал покормить прессу под наш юбилей.