Ники Вейлен – Потеряв всё, не потерять себя (страница 3)

Качаю головой и медленно иду в ванну, чтобы принять душ. Зеркало занавешено — пять лет прошло с тех пор, как я окончательно вышла из больницы, но для меня всё будто случилось вчера. Я до сих пор не могу спокойно смотреть на своё отражение. Оно напоминает о кошмаре. Иногда мне кажется, что, если я подниму ткань, в стекле увижу не себя, а тот подвал.

Семь лет назад моя прежняя жизнь закончилась. Кома, яркий свет операционных, шёпот врачей. Почти год после пробуждения я провела между палатой, кабинетами докторов и бесконечными приёмами у психолога. Только благодаря им я вообще смогла выйти в мир. Долго я боялась всего и всех. Каждый шорох отдавался в теле паникой. Каждую ночь снились кошмары: стоило закрыть глаза — и я снова в том подвале.

На каждом шаге рядом была Вира. Моя единственная опора.

Из-за пластических операций я стала другим человеком. Мою внешность полностью изменили, и я не смогла её принять. Оказалось, что деньги могут решить почти любую проблему — например, оплатить пластическую операцию человеку, который находится в коме, — и утихомирить скандал, вспыхнувший вокруг моей семьи. Я усмехаюсь. Моя мама постаралась на славу. Она часто повторяла, что всё сделано для моего же блага, хотя после операции и сама с трудом меня узнавала — привыкала ко мне, как к новому человеку. Когда меня наконец выписали, я словно оказалась в чужой жизни. Родной город Финикс, знакомые улицы, дома, даже запахи — всё напоминало о том, что со мной случилось. Каждый поворот, каждая остановка автобуса, каждая витрина — как якорь, который тянул меня назад, в тот ужас. Этот город стал для меня слишком тесным, душным, пропитанным болью. Оставаться там было невыносимо.

Только благодаря моей близкой подруге Вире я оставалась на плаву. После выписки я почти физически к ней приросла — мне казалось, что без неё я просто развалюсь на части. Я держалась за неё, как за единственного человека, который понимает, не требует от меня «быть сильной» и не смотрит с жалостью. Чем больше я понимала, что мне невозможно дышать в родном городе, тем сильнее цеплялась за мысль: только рядом с ней, подальше от прошлого, у меня есть шанс начать жить заново.

Когда я узнала, что Вира собирается переезжать в Лос-Анджелес, у меня будто землю из-под ног выбили. Паника, страх остаться одной и снова застрять в этом городе-призраке накрыли моментально. Я умоляла её взять меня с собой. Уговаривала, убеждала, приводила десятки аргументов. В конце концов она согласилась, и это решение стало для меня спасением.

Переезд в другой город — это как попасть в другую реальность, где меня никто не знает и никто не будет смотреть на меня с жалостью.

Выхожу из ванны, начинаю одеваться. Мой гардероб разнообразием не отличается: в основном джинсы классического покроя, кардиганы, худи, футболки. Нет ни одной вещи, которая бы обтягивала моё тело. Вира постоянно сетует, что я прячу фигуру под такой одеждой. Я не ношу обтягивающее и не позволяю себе ничего с глубоким вырезом. Одежда для меня — своеобразная защита, мой щит.

Каждый слой ткани между мной и миром — ещё один миллиметр воздуха, в котором можно дышать.

Я выбираю тёмно-синие джинсы, футболку и серый кардиган. Утром я должна встретиться с подругой. Собравшись с духом, достаю из ящика зеркало и смотрю в него. От меня прежней почти ничего не осталось, кроме цвета глаз. Зелёные. Те же самые, из прошлого. Всё остальное — новая сборка. Иногда мне кажется, что, если смотреть достаточно долго, старая я проступит сквозь эту маску, как старое фото сквозь свежую краску. Но этого не происходит.

Пока я была в коме, сильно похудела. И с тех пор я не поправилась ни на грамм. Врачи говорят, это последствия перенесённого стресса.

Чтобы хоть как-то заглушить тревогу, я почти всегда включаю музыку. Сегодня, как и в большинство дней, в наушниках играет моя любимая группа — «Мои дьявольские дни». Их песни со мной уже много лет.

Когда я вышла из больницы, дома нашла свой старый плеер, на нём были записаны песни этой группы. Я не всегда понимала слова, но цеплялась за голос: он будто говорил за меня то, на что у меня не хватало сил.

В одной песне он пел о том, как «мы живём на обломках вчерашних жизней», и тогда я впервые заплакала не от страха, а от того, что кто-то, кажется, понимает.

С тех пор в каждом тяжёлом моменте — от первых дней после выписки до переезда в Лос-Анджелес — где-то рядом играли их песни. И сейчас тоже. Я ставлю проигрывание на повтор, пока собираюсь, и мир становится чуть менее враждебным.

Я убираю зеркало, на ноги надеваю кроссовки и выхожу из дома.

Почти пять лет назад мы с Вирой оказались в Лос-Анджелесе. Новый город встретил нас жарой, шумом и полным безразличием. В моём состоянии это безразличие оказалось спасением: здесь никому до меня нет дела. Никто не знает, что со мной случилось, никто не шепчется за спиной, не смотрит с сочувствием или любопытством.

Почти три года мы жили вместе. Я тогда ещё не умела быть одной. Вира буквально взяла меня за руку и повела через этот новый мир: показывала магазины, улицы, выгуливала меня по утрам, как испуганного щенка, который боится выходить за порог. Она нашла мне работу онлайн: в офис нужно было ездить всего раз в месяц. Это был мой предел — больше людей и чужих прикосновений я не выдержала бы.

Я по-прежнему боялась людей и почти не разговаривала с ними. Прикосновения оставались табу. Поговорить я ещё могла, а вот позволить кому-то дотронуться до себя — это было выше моих сил. Вира была исключением. Её объятия не вызывали паники, её рука на моём плече не казалась угрозой. Когда она говорила «я рядом», я верила ей больше, чем врачам и собственным родителям.

Иногда по ночам она просто садилась ко мне на кровать, включала тихо радио и молчала. И этого было достаточно, чтобы тишина в голове перестала звенеть.

Два года назад Вира осторожно, шаг за шагом, начала подводить меня к мысли, что нам пора жить отдельно. Не потому, что устала от меня, а потому, что я слишком крепко за неё держусь.

— Ты не ребёнок, Эм, — говорила она. — Ты можешь сама. Я всегда буду рядом, но ты должна хотя бы попробовать.

Каждый разговор об этом заканчивался моими слезами или глухой стеной внутри. Мне казалось, что, если она уйдёт из моей ежедневной жизни, мир снова развалится. Но мысль о том, что я всю жизнь проведу спрятавшись за её спиной, пугала не меньше.

В конце концов я согласилась. Мы нашли небольшой дом, куда я переехала. Вира помогла с переездом, покупкой мебели, оформлением документов — всем, что вызывало у меня паническое желание всё отменить.

Дом действительно маленький, с одной спальней, в которой только кровать с прикроватной тумбочкой, письменный стол, за которым я часто работаю, и гардероб. В доме есть маленькая, но уютная гостиная: мебели немного — диван, кресло, столик и софа у окна. Софа — моё любимое место, поэтому там всегда лежат плед и книга. Часто я сижу там в наушниках, слушаю «Мои дьявольские дни» и смотрю в окно, позволяя их песням немного притупить тревогу. Гостиная выдержана в светлых бежевых тонах. Есть ванная и довольно большая кухня. Дом маленький, но очень уютный. На входной двери — три замка. Так я чувствую себя в большей безопасности. Каждый вечер я по очереди проверяю все три — раз, второй, третий. Это мой ритуал: пока замки на месте, мир снаружи остаётся по ту сторону двери.

В родной город я с тех пор ни разу не возвращалась, только иногда звоню родителям. Они постоянно умоляют меня вернуться, но я каждый раз отказываю. Мне не нужен город, который дышит моими кошмарами. Здесь, в Лос-Анджелесе, у меня хотя бы есть шанс прожить день так, чтобы прошлое не вцеплялось в горло каждую секунду.

Вира замечательная, но у неё есть один минус — она всегда опаздывает. Сейчас я сижу в кафе под названием «Сладкие пальчики» и жду её.

Я пришла на десять минут раньше назначенного времени — старые привычки: лучше прийти заранее и выбрать место, где никому не придётся проходить слишком близко. Я заняла столик у стены, так, чтобы видеть двери и зал целиком. Так спокойнее: я вижу всех, а меня почти не замечают.

Здесь очень уютно, чем-то напоминает мой родной город — только без того липкого послевкусия страха. Дизайн кафе выполнен в ретро-стиле. Стены окрашены в яркие, насыщенные цвета — жёлтый, красный, зелёный, которые при этом гармонично сочетаются. Все детали интерьера подобраны со вкусом и чувством меры. На стенах висят старые пластинки. Диваны мягкие, как облака, и такие же разноцветные, как стены. Столики — круглые. Официантки ходят в джинсах и ярких платьях. Место очень уютное.

Я ловлю себя на том, что всё равно напряжена. Даже здесь, в безопасном, почти домашнем месте, я автоматически считаю людей: трое у барной стойки, пара у окна, мужчина с ноутбуком в углу. Сколько из них посмотрят в мою сторону? Сколько — слишком пристально?

Музыка в кафе играет негромко, больше фоном, но я сразу различаю знакомые ноты. Песня «Моих дьявольских дней», одна из тех, что я заслушала до дыр. Звук приглушён, но голос солиста я бы узнала где угодно. Я невольно улыбаюсь краешком губ. Мир иногда любит такие совпадения.

Я слышала, что сюда заходят разные знаменитости, но одна группа здесь завсегдатай — моя любимая группа. Их песни мне всегда были по душе. Я не помню, когда впервые их услышала — будто они просто однажды появились в моих наушниках и остались. Иногда мне кажется, что их музыка была со мной всегда: в больничной палате, в родном городе, в Лос-Анджелесе. В каждый тяжёлый момент где-то рядом оказывался этот хрипловатый голос, который будто говорил за меня то, на что у меня не хватало слов. Иногда, засыпая, я ловлю себя на мысли, что разговариваю в уме не с психологом и не с подругой, а именно с этим голосом. Он не отвечает, но становится легче.