Никанор Стариков – Защитники планет – 3. Путешествие к истоку (страница 2)

– В который раз не могу этого не сделать. Я же сказал, что он тебя взбодрит – улыбаясь, ответил Гена. – Вставай и одевайся, тебе нужно поесть и привести себя в порядок. У нас будет очень долгий и обстоятельный разговор.

Спирт обжёг горло, ударил в голову туманом, который через секунду сменился странной, кристальной ясностью. Тело по-прежнему ныло, каждый мускул напоминал о себе отдельным аккордом боли, но сознание прояснилось. Я отдышался, ощупал руками холодный край медицинской капсулы. Пластик, металл. Реальность. Не сон. Чёрт побери, даже шутит этот ящер как-то по инопланетному, неуклюже и пугающе. Гена стоял рядом, скрестив массивные лапы с длинными, блестящими когтями. Его живые, холодные глаза изучали меня с безмятежным спокойствием хищника, наблюдающего за подранком.

– Ну что, Петя, отошёл? – его бас, похожий на скрежет камней, отозвался в моей грудной клетке, – вставай. Покажу, где тут у меня камбуз. Твоему организму после двух недель анабиоза требуется пища.

– Двух недель? – я с трудом поднялся, мир поплыл перед глазами. Одежда, серая и бесформенная, лежала на соседнем кресле. Я начал медленно, с трудом одеваться.

– Гена, я ничего не понимаю, – продолжил я его допрашивать, – какой ещё к чёрту анабиоз? А что с Землёй? Где Михалыч? Где Эйрл?

– Петя. Это были Архонты. Последователи культа Тьмы. А с остальными… сложнее. – Гена развернулся и двинулся по узкому коридору. Его бронированная спина, отливающая ядовито-зелёным, казалась частью корабля, ещё одним элементом интерьера. Я поплёлся за ним, держась за стены. Камбуз оказался крошечным отсеком с репликатором, больше похожим на микроволновку из ретро-футуризма, и небольшим столом. Гена достал откуда-то два металлических термоса, поставил один передо мной.

– Куриная лапша. Твой любимый концентрат, – сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота чего-то, что я бы назвал тоской, если бы речь шла о человеке.

Я открутил крышку. Пар ударил в лицо, пахло… курицей. До боли знакомо. Этот запах вернул меня к жизни больше, чем слова. Я сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, вкус был божественен.

– Ладно, – я отставил термос. – Я был в отключке. Что случилось, Гена? Где мы?

Гена тяжело вздохнул, и дым от его сигары, которую он снова достал и закурил, заклубился под потолком, втягиваясь в систему вентиляции.

– Нашу базу «База Янтарь-2». Они нашли её. Вычислили. Атака была точечной и беспощадной, – он говорил медленно, подбирая каждое слово, – мы думали, что маскировочное поле нам поможет. Увы, нет. У них был свой агент.

– Предатель?

– Не совсем. – Гена выпустил струйку дыма. – Эйрл.

Я чуть не поперхнулся лапшой.

– Эрл? Но как? Она же…

– Она была под колпаком у Архонтов. Долгое время. Очень долго. Они не вербовали её, Петя. Они… вырастили её. Мы все были слепы. Особенно ты. – Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто, чего раньше не замечал – усталость. Не физическую, а ту, что копится веками. – Они стёрли базу с лица земли. Нам повезло. Я как раз был там, чтобы забрать тебя после очередного сеанса реабилитации. Мы успели уйти. Чудом.

– А Михалыч? – спросил я, сжимая термос так, что пальцы побелели.

– Михалыч жив. Насколько я могу судить. Он ушёл в тень. Глубоко. Шифруется под обычного гражданина. Старого пердуна, живущего на пенсию где-то в Москве. Это мудро. Архонты ищут тебя, Петя. И меня. Но тебя – особенно.

– Почему меня? – Гена усмехнулся, оскалив ряды идеальных, смертельно-белых зубов.

– Ах, Петя, Петя… В тебе сейчас работает имплант Древних. Нейросеть. Та самая, за которую Архонты готовы перевернуть Галактику. Ты ключ. Или, как минимум, очень удобная отмычка. А ещё… – он сделал паузу, давая словам улечься. – Ты живое доказательство того, что наш союз, Рептименсов и людей, работает. И это их бесит больше всего.

Я отпил ещё глоток бульона.

– А Эйрл? – спросил я, возвращаясь к самому болезненному. – Что с ней?

– Исчезла. Ушла, – Гена потушил сигару. – После атаки. Улетела в неизвестном направлении на одном из наших же разведывательных кораблей. Я подозреваю, что к своим новым хозяевам. Но это лишь догадка. И это, Петя, главная проблема. Она знала не только о наших планах. Она знала о моих старых убежищах, о протоколах связи, о запасных вариантах. Она знала слишком много. И теперь все эти места для нас теперь ловушки.

Я отодвинул термос. Аппетит пропал окончательно.

– То есть куда лететь – неизвестно. Все пути отрезаны?

– Пока да, – Гена кивнул. – Энергетические установки корабля заряжаются. У нас есть время, чтобы подумать. Но немного.

Я посмотрел на него.

– Знаешь, Гена, – сказал я тихо. – Когда-то я думал, что космос – это романтика. Тишина, покой, вечность.

– А теперь? – поинтересовался Рептилойд.

– А теперь я понял, что космос – это очень тесная помойка, где на каждом углу сидят такие уроды, как ты, и палят друг в друга из лазеров. И самое паршивое, что я теперь часть этой помойки. – Гена снова усмехнулся.

– Наконец-то ты начал понимать, Петя. Добро пожаловать в настоящее Небесное Воинство. Оно не такое, как в ваших книжках. Оно грязное, жестокое и пахнет жжёным металлом и страхом. Но другого у тебя нет. И теперь не будет.

Он встал и похлопал меня по плечу своей тяжёлой, чешуйчатой лапой. Жестикуляция была почти человеческой, но сила, сто́ящая за ней, напоминала о том, что передо мной не человек.

– До конца зарядки осталось двенадцать часов. Выспись, Петя. Приведи в порядок мысли. А потом… потом мы решим, куда нам плыть по этой помойке. Вместе.

Я встал из-за стола, чувствуя, как горячий бульон и чистый спирт вступили в неравный, но продуктивный бой внутри моего желудка. Поле боя, судя по всему, осталось за спиртом – в голове прояснилось окончательно, а вот ноги стали ватными. Гена указал массивным когтем в конец коридора.

– Третья дверь налево. Не перепутай, направо у меня склад с запчастями и парой сюрпризов для незваных гостей. Если захочешь ночью в туалет – лучше сверяйся с табличками, которые я развесил для тебя, а то рискуешь оставить потомкам не биографию, а горстку пепла.

– Утешил, – буркнул я, хватаясь за стену.

Коридор корабля «Гены-2» (так я окрестил про себя этот корабль) был узким и функциональным, как кишка хирургического зонда. Никаких тебе голографических картин на стенах или мягких ковровых дорожек. Голый металл, ребристый, чтобы не скользить в невесомости, пучки кабелей под прозрачными кожухами и редкие тусклые светильники, излучавшие ровный, больничный свет. Воздух пах озоном, пластиком и чем-то неуловимо чужим – возможно, самим Геной.

Третья дверь налево. Я нажал на сенсорную панель. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, и я шагнул внутрь.

Каюта оказалась… неожиданной. Она была крошечной, метров десять, не больше, но в ней чувствовалась рука хозяина, который, несмотря на свою рептильную природу, что-то понимал в человеческом уюте. Или в том, что сам считал уютом.

Прямо по центру, вмонтированное в пол, стояло кресло. Обычное пилотское кресло, старого земного образца, с потрёпанной чёрной экокожей и валиками под поясницу. Рядом с ним, на низкой тумбе, примостилась настоящая лампа. Не светодиодная панель, а самая настоящая настольная лампа на гибкой ноге, с зелёным абажуром, какие я видел только в старых фильмах про библиотекарей. Она отбрасывала на пол уютный круг жёлтого света.

У стены, закреплённая на мощных ремнях, висела койка. Обычная армейская койка с панцирной сеткой, застеленная серым армейским одеялом и подушкой без наволочки. Рядом с ней, на небольшой полке, стояли три вещи: пустая консервная банка из-под советской тушёнки, проржавевшая зажигалка «Кремлёвская звезда» и потёртая фотография мужчины и Гены.

Я подошёл ближе, взял фотографию. С неё на меня смотрели двое: молодой мужчина с усталыми, но весёлыми глазами, в камуфляже, и… Гена. Настоящий, биологический Гена, без этой своей блестящей бронированной шкуры. Они стояли, обнявшись, на фоне какого-то леса. Мужчина улыбался во весь рот, а Гена… Гена кривил пасть в подобии своей жутковатой улыбки. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Ящер и я. 1987. Леса под Тверью. Больше так не пей, зелёный!».

Мой отец. Это был мой отец.

Я аккуратно поставил фотографию на место. Рядом с ней лежала стопка старых, пожелтевших книг в мягких обложках. Брэдбери, Стругацкие, Лукьяненко. Русские издания семидесятых-восьмидесятых-девяностых годов. Некоторые были зачитаны до дыр, а ж страницы выпадали.

В углу каюты, аккуратно пристёгнутый ремнями к стене, стоял настоящий армейский термос, зелёный, с отколовшейся эмалью. Видимо, подарок от Михалыча. Рядом с ним – пара тяжёлых армейских ботинок сорок пятого размера, начищенных до зеркального блеска, что в условиях космического корабля выглядело совершеннейшим безумием.

Над койкой, на стене, был закреплён небольшой, явно самодельный стеллаж. На нём стояло несколько безделушек: выточенная из дерева фигурка медведя, пара стеклянных шариков с видами Москвы, старая офицерская фуражка без кокарды и, что меня поразило больше всего, настоящая, живая, хотя и чахлая герань в пластиковом горшке. Растение тянулось к тусклому светодиодному светильнику на потолке. Заботится крокодил обо мне, заботится. Я мысленно улыбнулся и поблагодарил Гену.