Ника Созонова – Это вовсе не то что ты думал, но лучше (страница 6)

– Дуракам везет, тем более – дуракам под кайфом! – фыркнул Леший. – Кстати, о везении. Брейки, а Росси в курсе, отчего у тебя спина такая покоцанная?

– По-моему, нет, – я прикрыла глаза, растворяясь в голосах и интонациях.

– Да тут и рассказывать по большому счету нечего, – забасил Абрек. – Я с приятелями, хорошо поддатый, плелся в Хижину. Машина из-за угла, два сальто через голову, удивленная мина водителя: 'Слушай, парень, а ты вообще почему живой?!' И ни одной травмы, только царапины..

Так они болтали какое-то время, а потом, убедившись, что я в порядке (симулировать далее мне не позволила совесть), свалили в 'Трубу'. Кто играть, кто 'аскать', кто просто тусоваться, наслаждаясь летним Питером. Меня как болящую оставили сторожить Хижину.

Я слонялась из угла в угол. Множество самых разных мыслей столь же бесцельно слонялись у меня в голове. Что делать? Ребят раньше двух ночи ждать бесполезно. Дом покидать нельзя: ни у кого нет ключей (кажется, их вообще не существует в природе). Я добрела до кухни и протянула руки над синим цветком горелки: несмотря на духоту, вливавшуюся сквозь заколоченные окна с улицы, меня бил необъяснимый озноб. Отчего-то стало страшно. Сперва легкий холодок пробежал по позвоночнику. Затем затянуло в пучину какого-то животного ужаса. Словно за моей спиной происходило что-то жуткое, но обернуться не было сил. И так же внезапно – схлынуло.

Я передернула плечами: мдя… так вот и сходят с ума. Чтобы поскорее забыть о пережитом, прихватила с подоконника толстую книжицу и, свернувшись клубочком на матрасе, погрузилась в симпатичные мирки Макса Фрая…

Время, тянувшееся медленно, заспешило – с приходом укуренного 'в мясо' Патрика. Еще более краснолицый, чем обычно, блаженно жмурящийся и хихикающий, он поделился 'травой'. Затяжка – легкие наполняются жестким, дерущим глотку дымом. Выдох… и голова освобождается от мыслей, от проблем… глупая улыбка растягивает губы, звуки становятся гулкими и зримыми… руки начинают вибрировать, а затем плавно втекают в ручки кресла…

Я не заметила, как вернулись остальные, как зазвенела гитара под пальцами Лешего. Я вслушивалась в себя, всматривалась в переливы собственного настроения. К общению не тянуло, но галдящая толпа вокруг не напрягала, наоборот – приятно подчиняла своему расслабляющему гулу.

Странная все-таки штука – 'травка'. То заставляет парить, то ввергает в пучины своего непознанного 'я'. Начинаешь воспринимать мир не как что-то конкретное и жестко очерченное, а как нечто размытое и ускользающее при попытке понять и присвоить.

Шизофрения расширяет кругозор,

в своем сознании крадусь, как вор…

Меня уносили песни Лешего, я становилась похожей на слова, звучавшие в них – такой же таинственной, бессмысленной и струящейся…

Крепкая маленькая длань опустилась на мое плечо, выведя из сладкого отупения. Грязно-желтые обои, в которые я вперила зрачки, любуясь открывающимися в них мирами, заслонила мордочка Вижи.

– Росси, слушай! Мы с Нетти решили на крышу залезть. Нам тут клевый чердак подсказали, рядышком. Хочешь с нами? Весь Питер под ногами!…

– Пойдем, конечно!

Я привела свое внутреннее пространство в относительный адекват с реальностью, сунула ноги в чьи-то бесхозные кроссовки (свои искать было лень) и выползла вслед за девчонками. Мы пересекли дворик, долго взбирались по узкой и вонючей черной лестнице, взломали ржавый замок и оказались на чердаке, заставленном рухлядью и пыльными банками. Протиснувшись сквозь узкое оконце, вывалились на крышу.

Рождалось утро.

Меня переполняло, разрывало изнутри что-то такое… ТАКОЕ… Хотелось петь и молчать одновременно, плакать и смеяться, сжиматься от непереносимого отчаянья и содрогаться в конвульсиях абсолютного счастья.

'Доброе утро, мой родной, мой любимый, мой единственный! – кричала я про себя, чтобы не тревожить торжественного молчания, царившего в нашей троице. – Я так сильно соскучилась по тебе – хотя вижу и слышу, и чувствую почти каждый миг – все равно умудряюсь скучать. Глупо, правда?.. – Я протягивала руки встающему солнышку, заливавшему розовым золотом все вокруг. – Просыпайся, дорогой. Слышишь? Разлепляй отдохнувшие глаза-площади, расчесывай свалявшиеся за ночь парки-сады, потягивайся затекшими плечами-тротуарами… Как хорошо, как дивно хорошо видеть тебя всего – от стройно-синего великолепия Смольного собора до туманной толчеи кораблей в Гавани, от мрачных кирпичных Крестов до зеленого барокко Нарвской арки… Гранит и мрамор, известняк и базальт – это не твои одежды, а мои оковы, любимейшие кандалы, которые я не поменяю на золотые и серебряные браслеты. Я обожаю тебя! Ты держишь мою душу в плену, а я радуюсь и балдею от этой неволи. Твои чугунные решетки застят мне белый свет, а я улыбаюсь этим безмолвным стражам моей несвободы. Твои реки и каналы ласковыми удавками обвили мою шею, и в них, как ни странно, легче дышать… Моя любовь к тебе, мой блистательный, мой божественный, мой чертовски обожаемый Питер, в меня не вмещается. Я надеюсь, она хоть чуть-чуть взаимна. Ты слышишь меня и откликаешься на порывы моего сердца – сумасшедшего маленького зверька, что мечется у меня за ребрами…'

Мы стояли достаточно долго, погруженные – каждая в свои мысли и переживания.

Нетти прервала эту идиллию:

– Эй, але, девчонки! Я всё понимаю: отпадно, супер, здорово! – но как бы и кушать хочется. Пойдемте вниз, а?..

– Дура ты – такой миг прервала… – Вижи повела узкими плечами, словно освобождаясь от волшебства, сковавшего нас. – Ну, пойдем, раз ты такая зануда. Росси, ты с нами?

Я задумалась.Побыть здесь еще, продлить чудо – очень хотелось. Но потом спускаться в одиночестве… а если еще и злые соседи обнаружили взломанную дверь на чердак… Нет уж, брр, увольте.

– Я с вами. Как-то нет желания в одиночку общаться с аборигенами, обитающими в этой парадной.

– Я всегда догадывалась, что ты трусиха, – хихикнула Нетти.

– Неправда. Я никого не боюсь – просто берегу свою нежную психику. Сами знаете, как любят нас наши милые соседи. Так наорут, что потом месяц кошмары мучать будут.

Я скорчила самую жуткую рожу из всех, доступных моим мимическим мышцам. И рванулась к чердачному окошку, яростно рыча. Девчонки, повизгивая, ломанулись следом.

– А что у нас сегодня в меню? – любопытный нос Вижи сунулся под крышку аппетитно булькающей на плите кастрюльки. – О, перловая кашка, здорово!!! Кто готовил?

– Абрек, – Красавчик мрачно водил ложкой по поверхности полной миски.

– Ну, тогда кушать можно! Мой мальчик – знатный кулинар.

– Ага, знатнейший, – так же траурно откликнулся Красавчик.

Из нас троих пробу с этого поварского изыска первой решила снять Нетти, как самая оголодавшая. Скривилась… потом мечтательно прикрыла глаза.

– Знаешь, Вижи, я тебе искренне завидую…

– Почему?

– Потому что если верна поговорка о связи влюбленности и пересола, то тебя любят до умопомрачения!

– Да она аж горькая от соли! – Это была уже моя реплика.

Очень хотелось есть, поэтому я не вняла предупреждающим взглядам окружающих и, зачерпнув полную ложку, опрокинула ее в свою крайне нежную (как выяснилось) ротовую полость. О чем тут же сильно пожалела.

– Урод! Скотина! Собака бешеная! – Вижи рвала и метала. – Такую прорву продуктов перевести!!!

– Сама скотина! – Абрек ворвался на кухню, заполнив движущимся собой всё пространство. – Ну, добавь воды – чего барогозишь-то?! – Он подхватил ее на руки. – И вообще, жрать вредно! И вообще, я по тебе жуть как соскучился, кошка драная!..

Очень трогательные взаимоотношения у этой парочки. С воплями: 'Ой, Тони Брексон, Тони Брексон, ай брейк май хат, ай брейк май хат!..' – он потащил ее в сторону самой дальней комнаты. Вижи смеялась и в притворном гневе колотила по обнаженному расцарапанному торсу.

– Солдат не заметил потери бойца, – угрюмо пробормотал Красавчик, щедро разбавляя испорченное блюдо водой.

Он проглотил несколько ложек, запил их холодной заваркой и поплелся спать.

Оставшись в полном одиночестве на кухне, я погрызла сухарь, чудом сохранившийся в хлебнице, мысленно посочувствовала Семен Семенычу и Марфе (не сладко быть крыской при такой-то кормежке) и свернулась клубочком в просторном кресле.

Но вместо дремы давешняя боль подкатила к моему бедному черепу. Правда, не такая сильная и огненно-жгучая. Я стиснула зубы и зажмурилась. 'Ну пожалуйста, пожалуйста, не надо, не сейчас… Уйди, сгинь, пропади!.. На море, на океане, на черном-черном острове растет дуб вековой, под его корнями сундук на тридцати замках… Я запру свою боль, замкну на все засовы. Пусть голова птиц, пролетающих мимо, болит, пусть гады морские мучаются, а от меня – уйди, уйди к другому, другой, другим… кому угодно…' Я не заметила, как заревела, кутая лицо в колени. Наедине со своей мукой, грызущей изнутри голову, словно лисенок спартанского мальчика…

– Але, Росси, с тобой все в порядке? У тебя что, опять то же самое? Слышишь, отвечай, не молчи!..

Кажется, он держал меня за плечи и тряс, тряс с неимоверной силой.

– Уйди, убирайся, оставь меня… – я кричала громко, до эха в собственных ушах, но на самом деле, верно, то был жалкий лепет.

Абрек стиснул мой подбородок, разжал сведенные судорогой зубы и принялся впихивать в рот какие-то таблетки. Я попыталась выплюнуть их, но он мертвой хваткой сжал мне челюсть: