Ника Ракитина – Витязь в кошачьей шкуре (страница 5)
Со вторым колпаком воющий сиреной Василий справился еще быстрее и эффектнее, срезав когтем крепящий его под подбородком ремешок и слегка оцарапав противника. Теперь заорал Андрей и даже попытался вскочить.
Зрители оживились. Акустический удар шел мимо, и теперь каждый, кто мог поднять голову, жадно пялился на Андрея и кота. Кто-то даже держал большой палец вниз — правда, кому предназначался жест «добей», определить было невозможно.
Василий, распушив хвост, из последних сил балансировал у противника на голове.
Если бы тот схватил баюна за шкирку рукой или даже рукой в перчатке, Василий бы честно признал поражение — как бабка завещала — и сдался, дал себя унести, обобрав бы после счастливого победителя. Но какая-то зараза внушила богатырю, что баюна нужно брать за шкиряк исключительно щипцами.
К подобному повороту Василий готов не был.
И оттолкнувшись от Андреевой головы, как от трамплина, пробежавшись по вельможным животам, затянутым в паволоки и рытый бархат, Василий перепрыгнул через ограду и был таков.
Погоня задержалась. Пришлось бабке разбираться с разгневанными потребителями гладиаторских боев и тем, кто не заснул, возвращать деньги за билеты.
Глава 4
Василия тряхнуло, выдрав из воспоминаний. Это Луша через низкий порожек загнала мотоцикл во двор и теперь запирала на засов ворота. Точно такие же, как были у Васиной бабушки в деревне. И щеколда на калитке могучая, железная.
А собственно, это и была деревня. Сбоку у забора были сложены бревна, предназначенные на распил, и почерневшие от дождей доски. На дворе росла травка. А на Василия пялился гусак. Баюн в ответ стал пялиться на гусака и победил в этой битве воль.
Гусак мрачно зашипел и убрался к корыту под стеной хлева. Или чего-то такого же хозяйственного. Внутри бревенчатой постройки захрюкали свиньи и могуче вздохнула корова. Василий еще успел разглядеть обломки серпов, зачем-то воткнутые над воротами в хлев. И тут Луша облапила его и понесла вперед.
По обе стороны от утоптанной тропинки были гряды. Василий с легкостью опознал растущие на них морковку, картошку и помидоры. Не зря когда-то всей душой отдавался компьютерным приложениям-фермам.
Но росло там и нечто несусветное. Тонкий стебелек с золотистыми и серебристыми листьями. Растение казалось инопланетным. Когда стебелек покачивался, листья тоненько звенели.
Впрочем, возможно, это от нервов звенело в ушах Василия.
На грядке вокруг саженца возился старичок-с-локоток с лопаткой и грабельками. Ну правда: когда Василий был еще человеком, дедусь с трудом достал бы ему до колена, и то встав на цыпочки.
Рядом стояла лейка.
Длинная седеющая борода коротышки была трижды обернута вокруг горла и закинута за плечо. А загорелые лысина и согнутая спина блестели от пота. Руки и босые ноги старичка были перемазаны в земле.
Учуяв кошачий дух, старичок-с-локоток резко обернулся, уронив инструменты.
— Никаких котов! — завопил он, загораживая росток распахнутыми руками и тщедушным тельцем. — Лушка!
— Он баюн!
Пока они препирались, кот шагнул, чтобы рассмотреть саженец поближе.
Старичку-с-локоток это очень не понравилось. Нет, сам он не делал лишних телодвижений и опасные орудия сельскохозяйственного труда не подбирал. Просто распустил бороду.
Борода, изгибаясь, зловеще подбиралась к Васькиным ногам. Кот привычно метнулся под Лушины юбки, прижался к берцу, скукожился и задрожал. Луша, к ее чести, после толчка на ногах устояла.
— Севериныч! Не пугай зверя.
Она опустила голову к левому плечу, а руки решительно уперла в бока.
Василий, конечно, этого не видел, но дотумкал. А потом, понимая, что кара откладывается, и вовсе высунул наружу бархатный нос.
— Коты огороды портят! — пробухтел опасный старикан. — Хуже кота только собака. И крот…
— И медведка, — подхватила Луша.
— Почему медведка?
— Потому что вредная. Она картошку жрет.
— Лушка! Не дер-зи! Ладно… — судя по тону, старичок-с-локоток сменил гнев на милость. — Давай в самоуправу. Ощупаем, осмотрим твоего баюна. И будем на довольствие ставить.
И отряхнув руки — деревцо зазвенело в унисон, — широкими босыми ступнями затопал по тропинке между грядками к дому впереди. Был дом этот тоже бревенчатый и с резными ставенками, но вовсе не такой пухлый терем, как в мертвом лесу. Обычная одноэтажная хата-пятистенка. Почему пяти? А потому что кроме четырех наружных стен была и внутренняя — отделявшая сени с сусеками для зерна и картофеля от жилой половины.
Но на крашеное, застеленное половичком крылечко дедусь карабкаться сразу не стал. Остановился у рукомойника, приколоченного к углу дома.
— На руки мне слей! — пробурчал.
— Я лучше тебя подниму.
— Не страми меня, Лушка, — старичок сердито глянул исподлобья, нахмурив кустистые седые брови. — Сказал «слей» — значит, слей.
Пока Луша помогала Северинычу умываться, баюн поднял глаза, озирая дом. Щелястые бревна, над дырочками которых сыто звенели пчелы… Легкую занавеску, болтающуюся в растворенных дверях. Наличники с резьбой и яркие подсолнухи и маки, нарисованные на ставенках. И большую вывеску над ушаком.
На ней было косо нашкрябано: «Самоуправа».
Севериныч с Лушей переглянулись. Старичок встряхнул умытыми ладонями-лопатами. Полетели брызги. Василий, на которого попало, отскочил в лопухи.
— Так что, он читать могет?
— Да не-е… — Луша подняла к васильковому небу васильковые глаза. — Видимо, за ласточками следит. Смотри, сколько разлеталось. Да низко…
Василий заинтересованно взглянул на небо. Ласточки там так и вились. Деревенские, с раздвоенными хвостиками, белыми грудками и красными колечками на шейках. Пищали, ловя мошк
— Да не, — выдохнул старичок-с-локоток, принимаясь мыть ноги в тазу, поставленном у крыльца. — Поясница у меня не ломит. А всегда ломит на дождь. А если самоуправе удивляешься, — пояснил он Василию, — так мы сами собой и правим. Бояр с царями над нами нет.
И приказал Луше:
— Помой ему лапы и заноси.
Василий покорился судьбе. Ясно было, что мытья лап ему не избежать. Этот самый Севериныч просто повернут был на чистоте.
Луша выплеснула таз, налила в него свежей воды и обстоятельно вымыла лапы Василию. Пообещала в утешение:
— Ничего, мы тебе после сапоги справим.
Вытерла лапы полотенцем и внесла баюна в дом. А верней, в контору. Судя по виду и запаху, это было настоящее присутственное место.
В конторе пахло пылью. Солнце согревало пузатый деревянный диван, обитый кожей дерматина. Стреляло лучами, отразившимися от вделанного в гребень спинки прямоугольного зеркала.
Сбоку от дивана была беленая печь. Пол — земляной, утоптанный и звонкий, без единой соринки. За печью в углу веник аж приплясывал, готовый рвануться подметать. Василий даже глаза на минуту зажмурил от изумления. И башкой потряс. Нет, показалось. Веник как веник, полынный, судя по запаху, и стоит себе спокойно.
Слева от двери еще один рукомойник: такая емкость, накрытая крышкой и с носиком. Если надавить снизу, то носик уходит внутрь, и из дырки льется вода. Под рукомойником деревянная дежка с ушками. Справа деревянная вешалка на стене. На плоской полке лежит фуражка, как у Луши. И на деревянном гвозде висит фуражка. А еще пара плащей-пыльников. А под вешалкой стоят лапти и сложившиеся напополам болотные сапоги.
Но самым главным в конторе все же был стол. Прямоугольный, размером с небольшое футбольное поле и крытый зеленым сукном, стол занимал весь простенок от боковых окон и аж до печки. В два окна позади него между легкими занавесками на веревочках, заслоняющими окна до половины, лезли пыльные ветки калины и сирени. Листья шелестели, солнце пригревало, радостно щебетали ласточки.
На столе все было в идеальном порядке. Малахитовый старинный чернильный прибор, тяжеленный даже на вид. Запусти чернильницей в черта — в нем дыра получится. Цветные картонные папки с тесемками ровно сложены по обе стороны. Сбоку чистая желтоватая бумага с гербом. И большая круглая печать.
А за столом в простенке стоял не стул, а целый трон. Деревянный, с поручнями, с прорезной готической спинкой, похожей на з
Как мужичок-с-локоток вскарабкался на нее, Василий приметить не успел. Вылизывал зудящие от воды лапы. Он бы и пострадавшую гордость вылизал, чтобы успокоить, будь та материальной.
А Севериныч, похоже, троном с подушечной горой пользоваться привык. Поерзал на ней, обрядился в мундир, разгладив каждую складочку, и подался вперед, упираясь о столешницу локтями. И вид у него стал чинный донельзя.
Увидев, как пялится на него Василий, самоуправец поплевал на ладони и пригладил лохмы.
— Луша! Докладывай!
Луша коротко и дельно изложила обстоятельства встречи с баюном.
— Этот тот, что у нас по сводкам проходит? Гм… Давай на стол его.
Бумаги, папки и чернильный прибор мистическим образом поднялись в воздух и перелетели на полку с другими папками и пергаментными свитками. А на стол поверх зеленого сукна расстелилась, прилетев не пойми откуда, крахмальная простыня.
Василий громко икал, глядя на эти безобразия, и пучил глаза. Он думал, что и на стол взлетит волшебством, но Луша взяла кота в охапку и взгромоздила пред светлые очи своего, как понял баюн, начальства.