Ника Ракитина – Ночь упавшей звезды (страница 69)

И хотел уже мчаться дальше, но тут внимание привлекли лай и обиженный рев. Одрин осадил жеребца и всмотрелся в живописную группу, пытаясь определить источник звука.

К задней грядке телеги был привязан веревкой медвежонок. Ленивую карюю лошадку, кивающую спутанной гривой, он нисколько не тревожил. Зато свора сопровождающих труппу разномастных псов так и норовила уцепить беднягу за голые пяты. Медвежонок отмахивался и жалобно ревел.

Подавив в себе приступ гнева, Одрин спросил у "гриба":

-- Это ваш медведь?

Тот довольно ухмыльнулся:

-- А как же, наш...

Собаки, почуяв присутствие элвилин, унялись; а медвежонок встал на задние лапы, когтя воздух передними, и заплакал.

Мадре, дернувшись, погнал коня прочь, твердо зная, что не имеет права задерживаться. Но, проехав с полмили, остановился. Представил себе несчастную мордочку Темулли, прижимающей к боку зеленого друга, и, ругаясь, вернулся.

Вересков цвет

Еще вчера здесь вполне мирно жили Давние и элвилин, а сегодня... От пожарищ расползался жирный дым, забивал вонь испражнений и тошнотный запах крови. Одного из мертвецов, лежащего поперек дороги, переступила Вещунья. Он был убит копьем в спину. Бронзовые мухи, зудя, копошились в ране.

Еще пятеро элвилин странными плодами болтались на березе. Их вешали со знанием дела: сломанные шеи, лиловые высунутые языки; и острые уши мелькали из-под волос, относимых ветром. Клевавшие висельников сизые вороны при нашем приближении тяжело поднялись в небо, но почти сразу вернулись, понимая, что от нас им не будет вреда.

В деревне могли быть и другие мертвецы, лежащие там, где их настигло железо, или сгоревшие вместе с домами. Возможно, заживо.

При виде трупов Талька резко повернулась, уткнувшись мне в грудь.

-- Гады! Гады!... -- она скрипнула зубами. -- Ненавижу...

Главная (и единственная) улица была насквозь продута ветром и пуста. Пахло пеплом и горьким дымом.

Те дома, которые уцелели, казалось, притиснулись со страху к земле, натянули на подслеповатые оконца тростниковые стрехи и наглухо запечатали двери. Ни людей, ни кур, ни собак...

Я передвинула меч на бедре, чтобы удобнее было выхватить.

-- Тут те побывали, на которых мы с утра нарвались, -- ржавым голосом сказала я. -- Полезем туда... расспрашивать... или ну его?

И вдруг тошнота, которая прежде лишь чуть давала о себе знать, кислым комом рванулась в горло. Я едва успела соскользнуть с вороного и отвернуться к ближайшим кустам. Талька мужественно держалась.

-- Ты что? Ты в порядке?

Я обтерла рот пучком травы и поднялась, стараясь не опираться на раненую ногу.

-- В полном, -- взяла каурую под уздцы. -- Только мутит. И молока страшно хочется.

Перевела глаза на повешенных и жирующих воронов, успевших выклевать им глаза. Икнула.

-- Дико, да? Поедем -- или поесть попросим все-таки? -- я показала на вымершую деревню. Вообще-то следовало наперед разведать, что там и как. Но Талька решила вопрос просто, соскользнула с лошади и похромала, ухватившись за стремя.

-- Я не доеду. Без молока.

-- Зря ты, -- я послала рыжей сердитый взгляд через конскую спину. -- Я ж тебя назад не подсажу. Придется с забора или седалищный камень искать.

Стиснула зубы и глубоко вдохнула. Хорошо, что ветер в другую сторону. А то пришлось бы опять к кустам. И почему я такая чувствительная сегодня?..

-- Пф... я и так вскарабкаюсь...

Спорить с рыжей -- что в ступе воду толочь.

Я свернула к первому же уцелевшему домику, зайдя со стороны огородов и проведя каурую через воротца в изгороди, и громко постучала в двери. Тишина. Я грохнула в створку рукоятью меча. Внутри вняли и завозились, но открывать все равно не спешили.

-- Нету тута короедов, -- робко сказали из-за двери.

-- Ага, совсем нету, -- тихо буркнула Талька.

-- А молоко есть? И поесть чего-нибудь?

Пень болотный, все до гроша отдала стражнику, чем платить? Впрочем, могу оставить хозяевам кинжал Торуса. Сталь отменная и бирюза в рукояти, на такой они за десяток лет не заработают.

Дверь приоткрылась, и в щели показалась опасливое женское лицо.

-- А вы не остроухие?

-- Конечно, нет, -- уверила Талька, умильно облизнувшись. -- Мы с дороги и очень есть хотим.

Женщина исчезла, потом появилась снова, сунула рыжей в руки кувшин с молоком и краюху хлеба и, не дожидаясь платы, захлопнула дверь.

Я присела на каменный порожек, боком к улице, надвое разломала хлеб -- с травяным запахом и плохо пропеченный -- похоже, хозяйка подмешивала к муке лебеду. А странно же, не весна... А вот молоко оказалось приятное, жирное и сладкое. Только хлебать пришлось снова прямо из кувшина. Я усмехнулась. Придвинула свою половину хлеба Тальке. Вроде и не привередливая, а в горло не идет...

Вещунья топталась рядом, объедая вокруг порога спорыш и одуванчики.

Талька принялась по-женски ломать хлеб и по кусочку отправлять в рот, запивая молоком из кувшина, который ходил между нами, как братина.

-- Я спою об этом, -- сказала рыжая, и я прекрасно поняла, о чем она собирается петь. Но тут каурая зафыркала, и Талька, дернув ушами, сторожко выглянула из-за угла. Я успокоила лошадь. А через какое-то время тоже расслышала скрип тележных осей, стук колес по утоптанной дороге, конский фырк, собачий брех и людской гомон.

Я вгляделась из-под руки: не кнехты и не селяне, бродячие лицедеи... судя по яркости цветных лохмотьев и по вылинявшему фургончику, который влекла лохматая коняшка. На выцветшей от дождя материи еще можно было угадать рисунки пляшущих шутов в колпаках и надпись, что-то навроде "...тр смеющ...я Драк..." Десяток Давних, сопровождавших фургон, потрясенно озирались и громко, испуганно переговаривались, едва не заглушая его скрип и лай.

Да, не повезло им... вряд ли кто тут захочет нынче смотреть представление.

-- О... почти свои, -- вздохнула Талька.

Лицедеи прошли, и мы вернулись на крылечко. Менестрелька сунула в рот последний кусочек хлеба, встряхнула кувшин, проверяя, есть ли там еще молоко, шумно глотнула.

А я продолжала беспокоиться. Мне казалось, пришлецы должны поскорей миновать деревеньку, а они остановились и заорали громче.

Я встала. Талька поймала меня за руку:

-- Эй, ты чего?

-- Не знаю. Неуютно мне как-то. И не... из-за мертвецов. А словно тянет что-то...

Я потрепала по холке всхрапнувшую Вещунью:

-- Допивай и поедем, ага?

-- Ага, -- рыжая обдернула рваную курточку и тяжело вздохнула.

***

Одрин наконец-то нашел поворот, куда, судя по следам, свернули лицедеи.

Еще издали он с содроганием уловил сладкий запах пролитой крови и жирную горькую вонь дымов, но все же въехал в деревню, кляня на чем свет стоит свою проснувшуюся сентиментальность. Группу жонглеров-бродяг он увидел сразу же -- они топтались посреди улицы и отчаянно жестикулировали. Вокруг с лаем крутились псы. Элвилин они приняли, как своего, радостно завертев хвостами. Мевретт подъехал, высматривая того самого "гриба", хозяина медведя. Заметил у фургончика, перегнувшись, тронул за плечо:

-- Я смотрю, дело у вас тут не шибко прибыльное... -- начал издалека. Мужичонка покосился без приязни:

-- Ну?!

-- Медведя я хочу у вас купить, -- Мадре хлопнул ладонью по кошелю у пояса. "Гриб" зыркнул туда... По лицу было видно, что снедают беднягу жестокие чувства -- с одной стороны, желание махом обогатиться было заманчиво, с другой -- перспектива выступать с ручным зверем тоже казалась весьма многообещающей, хоть и достаточно отдаленной во времени.

Одрин занервничал. Он и сам не знал, какого лешего полез в это дело -- ради Темки старался, что ли? Триллве в тюрьме, а он тут теряет время...

-- Ты решаешь или цыплят высиживаешь?! -- крикнул он, уже понимая, что поступает так совсем зря.

Коротышка нахмурился. Пробурчал утробным басом:

-- А вот это я вам, сударь, не советую... на честных людей орать...

Он вдруг резко выкинул руку вперед, сдергивая Одрина с лошади. Лицедеи паскудно заржали, но тут же с криками прянули в стороны, когда бледный от бешенства мевретт, легко вскочив, вдарил молнией им под ноги.

Конь Мадре шарахнулся, сам он растерянно смотрел на разбегающихся собак и лицедеев и вдруг устыдился. И что с ним такое?