Ника Ракитина – Мое королевство. Бастион (страница 12)
— Добрейший Николай Васильевич… Он в этом разбирается. Ну-ка, суньте подмышку и плечом прижмите как следует. А я отвернусь. Хитрить не вздумайте!
— Ладно.
Комиссар засек время по часам и, сверяясь по списку, стал изучать склянки и пузырьки.
— Давайте, — сказал он через пять минут и, не поворачиваясь, протянул руку. Алиса сунула ему согревшийся градусник. Крапивин поднес его к глазам. Потом встряхнул и убрал на место. Заставил государыню выпить стопку растворенного в воде хинина. И заказал в нумер холодного чаю с лимоном.
Почти тут же вернулась Зина с обвязанной белым платком корзиной. Из-под платка торчала осургученная голова бутылки.
— Я взяла бланш-лили, курицу в брусничном желе, белые булки и немного сыру.
— Поставьте на чемоданы и идите сюда, — раздраженно прикрикнул Даль.
Секретарша склонилась над государыней:
— Даль Олегович, подайте одеколон. И клюквенного морсу прикажите.
Она сбрызнула Алисе виски и запястья и легонько помассировала, разгоняя кровь. Сунула подушки под спину, расстегнула пуговички на горле. Нацедила морс в тонкостенный бокал и придержала у губ государыни:
— Пейте по трошечки.
— Ловко вы управляетесь, Зина, — одобрил комиссар. Она повернула голову:
— Приходится.
— Вы не обидитесь, если я попрошу проводить нас на вокзал? Неловко получается: обещал свободный вечер…
— Да что вы говорите такое, Даль Олегович! — возмутилась девушка, брызгая одеколоном на платок и укладывая его на лоб Алисе. — И без того сегодня раньше освобожусь.
— Я прикажу Игорю довезти вас домой. И вот еще что, — Крапивин потупился неловко. — Книга, вам дареная, сгорела. Но я клянусь доставить новые. Надписанные любыми пиитами, каких пожелаете.
Он кинул взгляд на каминные часы:
— Звоните коридорному. Пускай снесет вещи вниз.
Игорек доставил их к поезду степенно и солидно, как и положено извозчику, у которого не свербит шило в заднице, зато есть жалость к лошадке и возку. И пусть те не новы и неказисты, зато досмотрены и ухожены. Хотя Даль подозревал, что порученец мгновенно выйдет из образа и станет форсить перед Зиной, едва избавится от недреманного ока начальства.
Сам он сидел рядом с государыней, глядел на цветок, обернутый белой бумагой, у нее на коленях; держал Алису за руку, как и положено обожающему жену провинциальному супругу. И мог сколько угодно оправлять на ней пелерину и целовать полоску кожи между рантом перчатки и манжетом. Вот только присутствие расторопной секретарши разломало хрупкую доверительность между Алисой и им самим, видимо, уже навсегда.
Потому когда экипаж выехал на шумную площадь перед вокзалом и пора было высаживаться, комиссар испытал облегчение.
Порученец привел матерого носильщика с бляхой на груди. Тот покривился при виде небогатых пассажиров, но, сунув за передник хрустящую ассигнацию, подобрел и сложил багаж на тележку. Зина («Мне совсем не тяжело!») подхватила несессер, саквояж с лекарствами и корзинку с провизией. Даль, опираясь на трость и преувеличенно хромая, под руку повел государыню за носильщиком, как за ледоколом.
Ах, железная дорога! Будь комиссар писателем, он упомянул бы все. И суматошное метание толпы. И крики носильщиков: «Посторонись!» И скрип петель чугунной калитки, ведущей на перрон. И кудрявого дылду, сломя голову несущегося за водой с жестяным чайником. И хрипло булькающего рабочего с молотком — неловкая барышня уронила под колеса его фонарь. Даль упомянул бы паровозные гудки, белый пар, покрывающий моросью платформу; горький запах дыма; блеск раскатанной колеи под фонарями; станционный колокол. Кофе в вокзальном буфете — невкусный, но горячий. Пузатого полицейского; обмотанную шерстяными платками торговку пирожками: с яблоками, лисичками, зайчатиной и капустой, — пышными, огромными. Цветочницу с хризантемами в круглой корзине. Посвежевший воздух вечера, и запах корицы — запах увядающих листьев и осени. А еще горечь калиновых ягод и водку в подсвеченном хрустале.
Но писателем Крапивин не был. А потому, отбросив сантименты, постарался благополучно доставить спутницу в вагон.
Вот кондуктор придирчиво разглядывает билет. Вот щипцы смачно клацают, пробивая в картоне дыру. Кондуктор салютует, два пальца вознеся к фуражке. И можно занять купе и перевести дыхание.
— Погуляйте в коридоре, Даль Олегович, — велела Зина, — я тут все устрою.
И отсутствовал Крапивин не так долго, а пелерина и жакет Алисы уже висят на плечиках, юбка и чулки на кронштейне; шляпка лежит в шляпной коробке. Ботиночки убраны, а на коврике между диванами стоят домашние туфельки и пантофли комиссара. Его шлафрок лежит на пледе с отогнутым уголком. Второй плед до пояса укрывает Алису, переодетую в плотный капот. Подушки под ее спиной старательно взбиты; ночник пригашен.
На столике выстроились пузырьки с каплями, пакетики с порошками, лежат очки, стоят бутылка «кислой» воды и чайник с сиренью.
— Замечательно, — Даль обошел раскрытый кофр — единственный, не занявший пока своего места. Развернул герберу и сунул в чайник между белыми гроздьями.
Секретарша придавила кофр коленом, застегивая замки. И проводник оттянул его прочь.
— Ну, прощаемся, — стоя на пороге купе, вздохнул комиссар.
— Пусть Корабельщик хранит вас, Даль Олегович, — Зина сдула воображаемый кораблик с раскрытой ладони. Потом вдруг приподнялась на цыпочки и чмокнула Даля в щеку. И убежала, глухо стуча каблуками по ковровой дорожке.
— Нате вам… — он постоял еще немного в ошеломлении, стер со щеки невидимый след и закрыл дверь купе изнутри.
Прошло еще несколько минут ожидания. Наконец, поезд тронулся, подались назад станционные постройки, деревья и фонари. Полосы света пробежали через купе. Состав дернулся на стрелке и стал набирать скорость.
Проводник постучал и сунул голову в двери:
— Сударь, чаю изволите?
— Два стакана, спасибо.
Даль присел на диван к Алисе и взял ее за руку:
— Вы все молчите и молчите. Вас Зина смутила?
Государыня слегка повернула голову:
— Почему они ставят сирень в чайник?
— Это моя… мое клеймо сотворенного, — он криво ухмыльнулся. — Простите, мона. Я готов распахнуть все шкафы и выпустить оттуда скелеты, но только не те, что причинят вам боль.
— Это страшная история?
— Скорее, глупая. Но в ней участвовал магистр Халецкий. И ваш покорный слуга — дурак дураком. Но это первая осознанная сцена, которую я помню.
— Расскажите.
—