Ника Ракитина – ГОНИТВА (страница 51)

– Чужие, пани Каролю!

Звон молока прекратился, простоволосая хозяйка в серой рубахе и клетчатой юбке с фартучком показалась на пороге, сложенной в лодочку ладонью прикрывая глаза. Задержалась всего ничего и метнулась в сени. А через пять минут вместе с Залусским встречала на крыльце гостей уже как пани – в городском бархатном платье цвета бордо со шнуровкой и шелковой шемизеткой; вороная, в руку толщиной косища короной была уложена на голове. Пан Залусский – под стать тезке – держался важно, в юфтевых сапогах с загнутыми носами, в кунтуше, перепоясанном слуцким поясом, с медвежьей шапкой на бритом черепе: точь в точь пан, чинящий суд и расправу. За спиной у него сгрудились штабные офицеры. Из служб притянулись еще любопытствующие, у кого не было дела и кто сумел проснуться.

Впрочем, приезжие не сильно генерала испугались.

Было приезжих двое.

Молодой парень, назвавшийся Домейко Игнатом, из виленских студентов, с синим прозрачным взглядом и рыжей бородкой клинышком – видно, пытался придать себе солидности, да пухлые щеки с золотистым пушком выдавали юность. Братья Цванцигеры радостно замахали Игнату руками из-за спины командующего. Они учились вместе и дружили, и особенно радовались встрече.

Да сутулый ксендз покивал с облучка. Был он едва ли намного старше спутника. В темной рясе, худой, плохо выбритый. Но руки с сильными длинными пальцами напоминали о Шопене.

– В Комитете этом ихнем Главном мелют, как мельницы, – бухтел Домейко, скинув простецкую крестьянскую шапку перед генералом. – Что ни язык – помело, а проку нет… Ну, мы и решили с хлопцами, – он озорно подмигнул. Зачастил скороговоркой, имитируя мужицкий говор. – Собрали вот карабинов, сколько могли, да штуцеров, да двустволок лидской работы… Пули, порох… Под Вильней две захоронки уже сделали. А третью – чего уж – прямо до вас решили отвезти. Много о вас хорошего говорят, так хоть глазком бы глянуть…

Залусский расправил плечи.

– Голодные вы, а? – широко улыбнулся. – Так пожалуйте в хату, пани накормит.

Кароля кивнула, поедая взглядом новых гостей. Но Домейко, невольно облизнувшись, замахал руками:

– Нет, вы послушайте сначала. А то пану Горбушке домой пора.

– Так как же вы мимо часовых пронырнули? Их что на рогатках городских, что на каждой ростани…

Игнат посопел:

– Да вот… Ящик под телегой сделали, а бронь гремит – ух, и натерпелись же страху! А патрули так и роятся, и каждому втолкуй, куда да зачем… Как у ойче Казимежа рука не отвалилась колокольчиком махать… Так каждому немцу и объясняем, что соборовать едем, али к больному, али от больного. Выбираем, что пострашнее: холера, да тифус, да скарлатная – и называем деревню поближе. Тут они начинают от нас шугаться – заразы немец особенно боится. Хорошо, еще не выстрелили вдогон да в канаве не прикопали. Обидно было бы не довезти. И вот еще, – он полез запазуху серой свитки, достал мятый желтый конверт с сургучными печатями. – Даром, считай, достался. Одинокий вестник едет – почему не попугать. Вспомянул пан ксенже Волчью Мамочку да и завыл…

Партизаны легли покотом. Домейко скосил веселый глаз:

– Так я теперь с вами?

– Боже мой, опаздываю! – взглянув на часы, всплеснул пестоваными руками пан Йозеф, замешавшийся среди партизан. Умоляюще поклонился ксендзу: – До Воли не подкинете? Пациенты у меня там.

Горбушка кивнул.

– Сгружай оружие, парни! – заорал Игнат. – Пану доктору ехать нужно!

Его послушались. Ящик выколотили из-под телеги и понесли под навес. Доктор, раскланявшись, поцеловав ручку пани Каролине, уехал со священником. Прочие вернулись в дом. Снова заняли места за длинным столом с разложенными стратегическими картами. В длинной зале воняло потом и табачным дымом, не помогали даже распахнутые настежь рамы.

Монотонно гудели ранние мухи и голоса. Потом колесо времени дало сбой, шваркнули о стену двери, общий любимец Симарьгл, вереща, простелился по полу и забился под стол.

Нету в мире царицы Краше нашей девицы, Весела, как котенок у печки, Будто яблок, румяна, И бела, как сметана. Очи светятся, точно две свечки…

Светя этими самыми свечками, сразу ведьма и взбешенная рысь, пани Ковальская ворвалась следом с ухватом наперевес.

За ней поплыл из сеней умопомрачительный запах.

– Кулеш со шкварками… – Залуский мечтательно возвел очи горе. – Уважаю… К пиву…

Члены военного совета зашевелились и задергали носами. Оголодавший в дороге Домейко закашлялся, подавившись слюной.

– Вылазь! – завопила пани Каролина, тыкая ухватом под стол. – Вылазь, ирод!!

Все невольно подобрали ноги. Взвыл, получив по косточке, Мирек. Пани Ковальская ему улыбнулась, округлой рукой отерла пот с беломраморного лба.

Залусский пузом налег на столешницу, чтобы не тряслась от толчков напуганного пса:

– Пани Каролечка, это не он.

– А кто тогда разорил мою кухню?!…

– Не я, – Мирек заморгал рыжими ресницами. Симарьгл же по-партизански просочился между ногами и залег под лавкой у стены, подбирая лапы, крылья и хвост и стараясь не сопеть слишком уж шумно. Время от времени лиловый язык все же бегал по черным губам, слизывая сахар с корицей.

– Нет, вы поглядите, что там деется! Вы посмотрите только! Вылазь! – пани топнула каблуком и грянула об пол ухватом.

– Пани Каролина!… – командующий вознесся над столом всей вельможной фигурой и выглядел решительно и мужественно. – У нас тут военный совет, проше! Как закончим, поглядим всенепременно и за ущерб репарации внесем.

– Так мне не прибираться, что ли?

– А это как пани решит. Ясно?!

Повстанцы кто прятался за ладони, кто подозрительно откашливался. Пани Ковальская выкатила глаза и взяла ухватом на караул:

– Так, пан генерал!

Громовой хохот поднял сквозняк, сметнувший первых мух и табачный дым. Пан Кароль с непроницаемым видом выкарабкался из-за стола. Гжечно подхватил хозяйку под локоток, вывел в сенцы и притворил дверь. Отсапываясь, вытер пот с широкого лба. Подмигнул:

– Итак, панове… Шкварки откладываются. Зато тут пан Домейко депешу перехватил, – студент зарделся. – Один из офицеров Лидской крепости, Гелгуд, поднял мятеж.

Еще пуще напугав Симарьгла, трижды проорали "виват".

– Подробности интересуют?

Лисовчики ответили одобрительным гулом.

– Едва узнав о восстании, майор Гелгуд стал склонять гарнизон к нему присоединиться. Комендант попытался посадить его на гауптвахту, поизошла стычка, и сам комендант сделался пленником. Полагая, что крепость не удержать, Гелгуд с верными ему офицерами и солдатами взорвал стену и ушел, забрав артиллерию. При нем теперь 5804 человек и 12 пушек. Немцы им крепко напуганы. Теперь ждут его сразу под Вильно, Ковно и Троками. Хотя некоторые упирают, что он пойдет на Городню или Поланген – за обещанным оружием. Или даже прямо на Шеневальд.

Мирек хмыкнул:

– А чего мелочиться… – и удостоился свирепого взгляда от брата.

– На Шеневальд Гелгуд не пойдет, – поцарапал стол задумчивый Домейко. – Там горы, горные речки, опять же, дикий лес. Там немцы волками за себя будут грызться. И будет с Гелгудом, что с Брюнебергом в 1793 сделали Кантоны.

– А что они с ним сделали? – спросила Франя.

Кузены зашикали и показали ей страшные глаза.

– Только на Вильню, панове!

– Столицу брать не значит войну выиграть, – посопел кудрявый Мись. – Вон Бвонапарта поперли в 1812 из Санкт-Эльзбурга, так и не высидел ключей.

– Оно, конечно, так, армию сберечь важнее, но взять столицу – вопрос престижа, чести, взбодрит патриотические настроения. Тем более, наша она столица, а дома и стены помогают. Верно? – пан Кароль закрутил ус.

– Вильня от Лиды недалеко, но и сопротивление там ожидается самое свирепое… – пробормотал Домейко. – Маловато людей у Гелгуда…

– А как бы вы на его месте поступили, пан Игнат?

Домейко пощипал новорожденные усики:

– Я бы соединился с Хлоповским, – и стал поочередно загибать пальцы, поясняя преимущества.

Хлоповский был один из тех патриотов Балткревии, что на "ура" приняли известие о восстании в Лейтаве и настаивали на оказании инсургентам немедленной помощи. Как обычно, правительство Балткревии тянуло кота за хвост, и убедившись в его нежелании предпринять открытые действия против оккупационных войск Шеневальда в Лейтаве, Хлоповский на собственные деньги собрал и вооружил конный корпус и пересек границу на собственные страх и риск. Попадись Хлоповский в руки немцов, он не подпадал под статус военнопленного и был бы расстрелян, как мятежник. Но в плен, похоже, командир не собирался, наоборот, в бою под Омелем разгромил бригаду генерала Линдена и теперь двигался на север, в сторону Менеска, присоединяя по пути разрозненные отряды инсургентов. При Хлоповском находилось шесть конных сотен и среди них семьдесят инструкторов, а значительные силы и опыт дорогого стоили.

Залусский хлопнул лапищей по столу:

– Решили. Гелгуд не дурак, допрет до того же. А вот что немцы станут делать, а?

– Соединиться им помешать вряд ли успеют. А вот когда подкрепления привезут – может, даже морем – уверяю, панове, мало нам не покажется.