Ника Ракитина – ГОНИТВА (страница 47)

– Принесу. Ночевать останетесь? Я баню истоплю.

Губки Франи дрогнули. Не нужно быть гонцом, чтобы понять, как же ей этого хотелось.

– Останемся, – кивнула Гайли. Вздохнула, увидев в настенном зеркале свое мурзатое отражение.

– Ой! Я сейчас, – полезла в сумки Франя.

Бирутка, облив Гайли презрительным взглядом, выцедила сквозь поджатые губы:

– Не надо. Наша панночка любит в мужское одеваться, так что-нить тебе подберу.

И ушла, прикрыв двери так осторожно, что Гайли показалось, будто стряпуха ими хлопнула от всей души. Деликатная Франя, сославшись на что-то срочное, ушла тоже. Недаром же гонец больше всего на свете мечтала остаться одна. Проку от нее все равно немного. С ранеными Бирута управится, а к хозяйству чужую не подпустит. Кто же эта Улька, чтобы от одного вида так напугаться?

Оставив чужие загадки на потом, Гайли выложила на постель свои вещи и занялась методичным осмотром, не трогая пока сапоги, одежду и белье – уж слишком неприятно было бы снова натягивать на себя грязное. Только вытряхнула шерстяной тяжелый плащ да вывернула карманы. Ничего существенного в них не нашлось, кроме денег и размокшей корки хлеба. На табурете Гайли поставила в столбики дюжину золотовок и две с четвертью марки мелочью. Хлеб же, с трудом отворив разбухшую раму, раскрошила на подоконник. За корку немедленно стали драться синицы и воробьи. Их ор, плеск мелких крылышек в голубом небе, запахи разогретой земли – все это была весна. Гайли постояла, закинув голову, зажмурившись, вбирая в себя тепло и свет. Моргнула и вернулась к обыску. Вывалила все из сумки, осмотрела подкладку, кармашки и ремешок. За кожаной подкладкой нашлись три "голубенькие" – общим счетом сорок пять марок – хватит на небольшое стадо коров. Хмыкнув, Гайли повертела в руках тонкий серебряный кубок с чернью и парную к нему баклажку. Отвинтила крышечку, заглянула внутрь, понюхала, отпила – внутри оказалась приторно-сладкая романея. Развязала узелки, попробовала – подмокшие соль и сахар. Перебрала, обнюхала и лизнула сложенные в отдельные холщовые мешочки растертые в порошок крапиву, серпорезник, чабрец… Запас трав в сумке оказался весьма основательным, хотя и меньшим, чем ей казалось. Кроме того имелись свернутое в трубку тонкое льняное полотно, запасные обмотки, шило, охотничий нож в деревянных ножнах, обтянутых рыжей кожей. Охапка кожаных шнурков; коробок из почерневшего серебра с совершенно сухими спичками, липовая ложка, сушеное яблоко; иголки, нитки, ножницы, стальная шкатулка с пол ладони величиной, прячущая зеркальце; перламутровый черепаховый гребень… В общем, ничего необыкновенного. Ничего такого, что могло бы объяснить, чем Гайли занималась всю зиму.

Единственное, что отчетливо показалось странным – грязь на одежде, добротной, но достаточно поношенной, чтобы в ней было удобно путешествовать. К гонцам дорожная грязь не липла, это являлось правилом, не знающим исключений. До сего дня. Гайли почесала голову. Хоть живность в волосах не завелась, и на том спасибо. Уже привычно она подергала на шее удавку-ружанец из зеленых скользких камней. Замок сломался, а через голову снять ожерелье не получалось. Никаких других украшений не было ни на Гайли, ни в сумке. И пропал нательный крестик. Крестик подарил Гивойтос: изящный серебряный, на тонкой серебряной же цепочке, с эмалью и гранатовой каплей посередине. Гайли огорченно вздохнула и взялась расчесывать волосы. Только подумать как следует ей так и не дали.

Громко, демонстративно постучав, вплыла пухлощекая Бирутка. Губы ее были все так же поджаты, руки сложены под передником. За Бируткой переминались незнакомые рослые мужики в плотных серых свитках и лаптях, развозили на пороге грязь, мяли шапки в руках, скребли головы.

– Бежит молва вперед скакуна, – фыркнула стряпуха.

– Так панна-гонец, ратуйте[51]!

Гайли небрежно заколола на темени грязно-рыжую гриву:

– Что случилось?

Мужики, назвавшиеся Пилип и Андрей, единым движением переступили с ноги на ногу, приведя чистюлю-стряпуху в ярость:

– Зверя как бы у нас…

– Как бы большая.

– "Чудовище обло, огромно, стозевно, и лайя"…

Гости с искренним, почти божественным обожанием в глазах взглянули на гонца, с трудом подавив в себе порыв пасть на колени.

– Ага, лает, – изрек первый тоненько.

– Точно, лает, – басом подтвердил другой. – Страсти какие!

– Панна матухна…

– Ратуйте.

– Все для вас…

– В костеле, ирод…

– Божечка…

– Вы братья?

Мужики недоуменно переглянулись:

– А? Ага.

– И где ваш костел?

Хорошо бы не новодел, один из узлов Узора – как в Навлице. Вот где непременно надо побывать. Потому что последнее, что она запомнила – гнилой деревянный запах старых склепов на навлицком кладбище, солнце и треньканье синицы в полуголых рябиновых ветвях. Там лежат корни ее очередного беспамятства и боли в руке…

Гонец перевела взгляд на правое запястье, обмотанное грязным бинтом. С осени? Чем же можно так пораниться, чтобы до апреля не зажило?

– Так мы на телеге, как на пуху, живо туда домчим – и обратно.

– И заплатим.

– Где ваш костел? – переспросила женщина раздельно и жестко.

– В Рысях… – отозвались мужики жалостно. – Девять верст. Но мы ж, как на пуху…

"Пропала моя банька", – огорченно подумала Гайли.

Лейтава, Рыси, 1831, апрель

Рыси были селом непримечательным. Кроме того, разве, что получили название от самого Гядимина. Будто охотящемуся невдалеке князю прыгнула на плечи рысь, обломала когти о железную бармицу и была благополучно затыркана копьем. Но это легенда. А вот корчма на перекрестке, известная даже в Вильне свиными ребрышками и пивом, сгорела у местных на глазах. Каштелян Доленго и шляхтич Йозеф Баня проездом и выпив, поспорили, кто лучше фехтует. Заплатили полностью корчмарю Ицке, подожгли дом и, войдя в него с двух сторон, стали биться на саблях. А поскольку оба мастера были преизрядные, и урона один другому все никак не могли нанести, то и выволокли их из огня основательно обожженными.

Байки сыпались, как из меха, и лишь к концу пути мужики стали примолкать и задумываться. Лошаденка тоже задумалась и двигалась почти шагом, что гонцу не понравилось. Гайли отобрала из вялых рук старшего брата вожжи, остановила чубарую и в упор уставилась на мужиков суженными сердитыми глазами:

– Ну, а все же. На кого похож ваш зверь?

Спутники дружно развели руками.

После десяти минут уговоров и даже угроз, а также препирательств между братьями по поводу вида и величины внешность неведомой зверюшки кое-как обрисовалась. Была тварь, сидя на задних лапах, ростом с копну, только тощая. Черна, но как бы пегая ("Плесенью такой покрытый али лишаем"). Хвост имела львиный, морду квадратную ("Ряха прям, как у нашего аканома!"). И, кроме того, были у нее медные крылья, острые по краям, словно ножи. На вопрос, не примерещилось ли чудовище спьяну, Андрей с Пилипом уверили хором, что оба непьющие. За то их "обчество" и снарядило. И когда даже пан ксендз при виде "звери" из костела сбежал! "А особа духовная, в непотребстве каком не замечен". Гайли хмыкнула и почесала голову. По описанию выходила геральдическая тварь. Если та, конечно, может ожить. В угорский городок Пальмира, к примеру, чтобы отпугнуть болотных духов, навезли подобных зверей числом чуть ли не шестьсот: медных, каменных, деревянных; любых размеров и обликов. И рыкающих, и подчиненных, и атакующих. С крыльями, со щитом, с поднятой лапой и человечьей головой – этого из самой Та-Кемской страны. И даже вовсе без головы. Когда городка того – одна перспектива. Самое нежданное, подумалось гонцу, в болотах тонуть действительно перестали. Даже спьяну.

– А клюв у него есть?

– Не, нету, – закрутили шеями мужики. – Морда собачья, только стесанная.

– И лает.

За выяснениями незаметно прошел остаток дороги, и соломенная крыша сарая или хлева, которая лишь маячила на повороте, неожиданно приблизилась вместе с бревенчатыми стенами под ней, мелькнула в окошке задумчивая коровья морда, и колеса заскрипели по гравию. Пахнуло навозом и травой. Березы, растущие вдоль улицы, качнули розовыми ветками. А в остальном, хотя солнце стояло еще высоко – пустынная тишина. Даже кур не видно. Ставни прикрыты, ворота заперты. Точно село изготовилось к осаде. А ведь праздник, день Мартына-лисогона, когда лисица норы меняет: старые на новые. А еще на лисиц нападает куриная слепота. Вот так выскакивает желтенькая из-под забора – и нападает, какие там куры! Гайли спрыгнула с телеги, отщипнула липкий ядовитый цветок, которому не повезло вылупиться первым. Уже здесь она начинала чувствовать страх и злобу, выплеснувшие на окруженную каменными склепами[52] площадь. Вот где людей было много. Они или ходили, или стояли группками, словно и дела у них иного не было. Тут не оказалось ни малых, ни старых. В основном, молодые крепкие мужики. Хотя встречались и бабы, решительные и истеричные. И почти все были вооружены. Кто дрекольем – из-за чего пострадали заборы, кто поосновательней – ухватами, косами, вилами. Имелись двустволки и дробовики, и даже вполне исправное на вид кремневое ружье. Народ переговаривался, иногда возвышая голос до крика, переминался, курил. Несколько мужиков степенно и основательно таскали к деревянным стенам костела дрова. Над костелом – маленьким, домашним – раскачивала ветками старая береза. На ней – так же нервно, как люди на площади – перекликались вороны. От мужика к мужику мельтешил ксендз в черном подряснике, размахивал руками.