Ника Ракитина – ГОНИТВА (страница 14)
Генерал передернул плечами. Запахнул сюртук на груди. Еще подкинул дров:
– Красиво. Чтобы быть правдой. Так чьим обещаниям поддалась панна Антонида?
Она вошла, держа лампу чуть на отлете. В стеклянном шаре покачивала золотым лепестком свеча. Словно в церкви, густо запахло воском. Каштановые волосы Антониды были зачесаны наверх, узкое лицо с разлетом глаз, строгим носом и выразительными губами казалось твердым и серьезным. Она беспощадно напомнила Айзенвальду графиню Северину: рассказывали, когда ту схватили, она вот так же вошла с лампой в руках. Переждав болезненный укол в сердце, Генрих тяжело поднялся:
– Панна?
– Я хочу поблагодарить вас, панове. И проститься.
– Проводить вас?
Она издала сухой, как скрип снега, смешок:
– Пан нездешний. Все равно, я благодарна пану.
Краем глаза Айзенвальд уловил, что Казимир напрягся и сел, следя за ними, как за дуэлянтами.
– Я здесь в гостях.
– У Любанских? Рушинских?… Тарновичей?… – перебирала Антя имена, видя, как он отрицающе качает головой. Айзенвальд наконец сжалился над нею и пожал плечами:
– Я попал туда при странных обстоятельствах. И хозяйка не сочла нужным представиться. Это примерно к югу отсюда. Двухэтажный дом. Цоколь из дикого камня и очень красивый, вычурный деревянный фронтон.
Опустилось молчание. Оно было ощутимым, как полог. Его можно было резать ножом. Ксендз мгновенно протрезвел, а с панны Легнич сошло притворное спокойствие. Она посмотрела, как испуганный ребенок:
– Лискна.
Это было имение, где погибла Северина.
Я никогда там не был. Я читал реляции, где буквально по минутам расписан ее последний день, каждое ее слово и жест, и нечувствительность к пыткам – люди с карими глазами почему-то гораздо упорнее, чем голубоглазые блондины. Там написано, что документы, которые предположительно были при ней, так и не нашли. Но к реляциям не положены рисунки особняка, где все происходило, и очень трудно что-то понять по описанию. Ведь не зря же здесь говорят, что лучше один раз увидеть… Этот дом, похожий в инее на волшебную сказку. Заснеженные тополя вокруг. Витые балконы. Взятая в морозные оковы река. Ни следа пожара. Ни следа расстрелянного по моему приказу хозяина – Игнатия Лисовского.
Если Айзенвальд и потерял сознание, то этого не успели заметить. Глаза Антоси налились слезами. Ксендз подошел и взял Генриха под локоть жестом впервые ясно проявленного дружеского расположения:
– Уезжайте оттуда. Это дурное место, нехорошее. Оно притягивает несчастья.
– Еще одна мрачная легенда?
– Там убили женщину. Без споведи, без покаяния. В спину. Она была предательница, но ведь все равно… нехорошо убивать… вот так?
Антя дернула ртом и произнесла звенящим голосом:
– Моих родителей тоже – без покаяния. И неизвестно, скольких еще – на плаху. Молитвами панны Маржецкой Северины. Игнат привел приговор в исполнение. На нем нет вины.
Пальцы ксендза шевельнулись, точно перебирали четки:
– "Не судите…"
Панна Легнич гордо вскинула голову:
– Если мы не станем судить, будут виселицы и расстрельные команды, и тираны у власти, и отсутствие права называться нацией. Простите, мне пора идти.
Внизу отозвались часы. Они не били, а натужно шипели, старчески выхаркивая из себя полночь. За окном отозвался волчий вой. Ксендз шаркал по ступенькам стертыми подошвами, бормотал вполголоса:
– …какой-то узел здесь завязался, око смерча, все затягивает… Гонитва, Морена, голод, поветрия… что мы делаем не так? Господи, поможи…
Тучи над елями заглотили луну. Зыбкий свет из окон как-то разом исчах, и только слабо светился снег, поскрипывая под сапогами.
– Панна Легнич, что вы собираетесь делать?
Она не ответила, двигалась, преодолевая ветер.
– Не останавливайте ее. Вы ведь тоже не уйдете из Лискны? – Казимир не дождался ответа и продолжал: – Удивительная нация – немц
Айзенвальд клацнул зубами от холода и смеха: самое время говорить об избранниках "Бури и натиска". Антося раздвинула заснеженные еловые лапы, подняв рой мерцающих искр:
– Это здесь. Панове, останьтесь!! – и скрылась за деревьями.
Какое-то время мужчины молча утаптывали снег. Не происходило ничего. Потом Антя закричала. И они бросились туда.
На пятачке между елями было неожиданно тепло, среди низких сугробов темнел разложистый пень. Из пня – торчали остриями кверху ножи. Антя рыдала рядом.
Ксендз быстро сосчитал клинки:
– Понятно. Дай бог Бируте здоровья.
– Стерва! Ненавижу!
Трагедия превращалась в фарс.
– Ну, пожалуйста! – с мольбой сказала Антя Айзенвальду. – Дайте мне нож!
Лейтава, окрестности Вильно, 1831, январь
Стряпуха Бирутка, прислонив лицо пухлой ладонью, упорно смотрела вслед уезжающим мужчинам. Чтобы не дай Бог, не повернули, внося новую путаницу в неокрепшую головку чудом возвращенной ей госпожи. Ясно было, что никакого лекаря тетка звать не будет, а если панночка таки помрет от мозговой горячки, бабу станет греть сознание, что та скончалась во Христе.
Ксендз передернул под зимней свиткой худыми плечами, ударом стертых каблуков тронул вислобрюхую чалую доходягу, полученную вместе с заброшенным приходом, длинные ноги Горбушки свешивались по обе стороны натянутых ребрами конских боков.
Мужчины легкой трусцой двинулись через лес, ничуть не похожий на тот, сквозь который пробирались они ночью за одержимой панночкой. Утоптанная тропка вихлялась среди стволов подросших еловых посадок, среди погруженных в белые снеговые перины раскидистых осокорей и вязов. Где-то в лесу насмешливо перекрикивались клесты.
– Поворотка, – ксендз Казимир тяжело вздохнул, словно втыкая на перепутье невидимый деревянный крест. – Может, и вас Господь упасет.
Айзенвальд, не отвечая, поднял голову на верстовой столб с указателями – дань основательности шеневальдцев. Черные готические литеры подмыло дождями, но еще можно было прочесть, что правая дорога ведет на Вильню (восемь верст) – без труда доскакать хватит и двух часов короткого, но сегодня солнечного, яркого зимнего дня. Налево – Яблоньки и заброшенная ксендзова Навлица – как он там управляется один, когда волки воют в сугробах под забитыми досками окнами? Айзенвальду – по заросшему проселку на юго-восток, туда, куда щерится занозистым краем обломанная дощечка. По вершинам хвой пробежала серая зимняя белка, зацокала, стряхнула на всадников снег.
– Я отправляюсь с вами, – принял решение Генрих. – Только заедем в Лискну, с вашего позволения. Попрощаться. Не хочу быть неучтивым перед хозяйкой.
Казимир Франциск хлопнул глазами, но удержал рвущийся с губ вопрос. Повернул чалого на проселок. Держался он прямо, точно не было ни недосыпа, ни тяжкого похмелья, только вытянутое лицо с неровной щетиной казалось болезненно бледным да мелкой изморозью поблескивал на лбу пот.
До Лискны оказалось вовсе близко: в этот раз не пришлось плутать, разыскивая дорогу. Вытянулась ровной стрелой среди заснеженных двухсотлетних лип подъездная аллея. Дыхание Горбушки за спиной сделалось прерывистым. Айзенвальд какое-то время колебался даже, не оглянуться ли и не попросить его подождать здесь. Но потом все слова и мысли вылетели у Генриха из головы.
– Не тот!!…
От аха полетели с низких яблонь комья снега и с карканьем взвились в воздух серо-черные укормленные вороны.
Приглядевшись, генерал осознал, что дом все же тот самый, что и вчера, тот, в котором он прожил около месяца: каменный цоколь, деревянный бельэтаж. Даже давешние следы Генриха уцелели на заснеженном крыльце… но вычурный фронтон гадски сломан, провалена крыша, ушли в себя печные трубы, и стекол нет ни в одном окне… и запах гари, явственный даже сейчас… Такое не происходит за один только день и ночь, вернее, происходит, но приметы, и запахи – все выглядит не так. И вокруг – никаких следов. Привязав Длугоша к дереву, генерал взбежал на крыльцо. Подгнившие доски вспоролись с треском, но выдержали. Отжав перекошенную набухшую створку, Айзенвальд шагнул в темноту.
– Постойте, я с вами!…
Вестибюль, заваленный мусором и прогнившей мебелью, лестница, зеркало под ней – то самое, в котором Генрих, заглядевшись, мог увидеть, как он полагал, хозяйку дома… Морок; как говорят местные, мроя. Но он, как человек военный, не верил в мистику, пока мог найти рациональные объяснения. Жаль, оных так и не нашлось. Твердым шагом взошел Айзенвальд наверх. Здесь запах копоти стал особенно ощутим и неприятен, хотя сквозь низкие окна с уцелевшими в раме осколками носило по полу серый от пыли снег. Под ноги угодила лишенная абажура проржавевшая жестяная лампа. С истинно шеневальдской педантичностью Айзенвальд поднял ее и поставил на сдвинутый на середину комнаты секретер. Вытер от копоти руки. Похоже, в этой комнате какое-то время был пожар, несколько половиц прогорело, на окнах под порывами сквозняка метались почерневшие занавески, обгорел и угол секретера, и опрокинутые стулья. Генриха удивило, что следы пожара наличествуют посередине, а не там, где печка. Впрочем, могло загореться и от лампы, и от свечи… Еще создавалось впечатление, что кто-то весьма основательно разорил эту комнату: часть половиц вскрыта, мебель опрокинута и выпотрошена, лоскутами свисают шпалеры… Вдруг Айзенвальд осознал, в каком месте находится!