Ника Оболенская – Беда майора Волкова (страница 43)

Соловьев складывает руки на груди, гундося:

— Я все гавно побои снимать буду, это недопустимо…

— Да, да. Это твое право, но сейчас меня… гхм… волнует другой момент.

Устав терпеть этот ебучий политес, нависаю над столом.

— Где ты был сегодня с четырех до пяти?

Возгорание возникло в этом интервале.

— Я что, на допгосе, товагищ подполковник? — игнорируя мой вопрос, Киля обращается к шефу.

Устало потерев переносицу, Гора громко вздыхает.

— Нет, Соловьев, но я все же прошу тебя ответить на вопрос капитана.

Пожав плечами, Киля переводит заплывший взгляд на меня:

— Опгашивал свидетелей по делу Ищенко, потом поехал сгазу в отдел, даже на мосту камегу цепанул… там недавно знак согок установили.

— А Настя? — перебиваю этот поток сознания.

— Пги чем здесь Настя? — продолжает изображать дегенерата. — В унивеге, навегное. Сегодня у нее подготовка к новому учебному году.

— А при том, что ты со своей сукой перетравили кучу народа и пробрались сегодня ко мне в дом, — задыхаюсь от ярости.

— Андрей, остынь! — Встав из-за стола, Смородина приближается ко мне. — Ты сейчас обвиняешь своего сослуживца…

— Да крыса он первостатейная, Гора Митрич! — хватаюсь за голову.

Блять, театр абсурда.

Эта гнида сидит и строит из себя целку алтайскую, а шеф не верит ни единому моему слову.

— Так. Всё, капитан. Собирайся, поезжай… — зависнув на середине фразы, шеф все-таки продолжает: — Поезжай к кому-нибудь, перекантуйся, выспись… отгул, что ли, возьми. Яна Владимировна придет в себя, опросят ее ребятки, все нам доложат…

Похлопав меня по плечу, Гора провожает до двери.

— Давай, давай. Не дело сейчас творишь, Андрей. Остыть тебе надо. Соловьев, ты тоже на выход.

Поравнявшись со мной в дверях, Киля тихо шепчет:

— Не докажешь ничего, хоть наизнанку мясом вывегнись.

А мне остается только скрипеть зубами.

Ублюдок.

Шум шагов заглушает мои невеселые мысли. Мимо проносится та самая медсестричка, что очень хотела нажаловаться на меня главврачу. Стоит ей скрыться за дверью Яниной палаты, как я уже на ногах.

Она вылетает буквально через несколько секунд и спешит прочь по коридору, а мое сердце начинает грохотать как безумное.

Раз так забегали, значит, очнулась!

Вернулась медсестра уже в компании врачей в белых халатах.

Серым пятном мелькнуло лицо отца Яны. Пройдя мимо, Владимир Алексеевич мазнул по мне взглядом и скрылся за дверью палаты.

Без раздумий захожу следом.

Вокруг койки такая возня, что на меня мало кто обращает внимание. С моего угла обзора видно только перебинтованную макушку, эскулапы, как чайки, налетели и сыпят, сыпят какими-то незнакомыми терминами…

Вылавливаю только знакомое «черепно-мозговая», а следом слышу тихое:

— Пить.

Янин голос почти не слышно, но меня будто кипятком обваривает. Хочется растолкать, раскидать вмиг закудахтавших врачей, прижать к себе мою девочку и больше никогда не отпускать.

Невольно делаю шаг, когда на плечо ложится рука.

— Пойдем-ка, капитан, пошепчемся. — Незнакомый мужик слегка за шестьдесят сверлит меня взглядом. Седой как лунь, морщинки вокруг глаз, и в них стылая ядерная зима.

Нехороший взгляд. Палач натуральный.

Хватка на плече становится железной.

— Не будем мешать семейной встрече. Следуй за мной.

Идем коридорами, лестничным маршем прямиком в парк при больнице, в это время абсолютно пустой.

Хмыкаю. Место для секретиков выбрано не случайно, подальше от лишних ушей.

Остановившись у лавки, Седой хлопает себя по карманам накинутого на пиджак халата, чертыхается.

— Забыл уже, что давно бросил курить… а привычка вот осталась. — Сказано это было так добродушно, будто знакомы мы с этим типом сто лет.

И я бы повелся, расслабился, если бы уже не увидел в глазах приговор и гильотину.

— Не курю, — обрубаю эту никчемную попытку натянуть на волка усохшую шкуру овцы. — Если это все секреты на сегодня, тогда я пошел…

— Дерзишь? — Качает головой. — Я тоже когда-то был таким, как ты, дерзким.

— Обломали? — я откровенно нарываюсь, но мне срать.

Этот дед меня уже достал, там Янка моя вся в трубках-проводах, а этот хер за каким-то чертом притащился в парк, чтобы выдать мне порцию ностальгии.

— Опыта набрался, научился вовремя язык прикусывать. И у тебя со временем поднаберется, если в голове не насрано.

Складываю руки на груди, транслируя свой месседж: «Харе уже ломать комедию».

Седой подбирается весь, от намека на улыбку не остается и следа.

— Что ж, к делу, Андрей.

Сняв больничный антураж, дед еще мгновение сверлит во мне дыру.

— Я думаю, представляться мне нет смысла?

Дергаю головой:

— Не имел чести с вами раньше познакомиться.

Седой усмехается, сканируя меня сверху вниз, чувствую себя кобелем на собачьей выставке. Экстерьер, рост в холке, зубы…

— Ишь как завернул. Я человек простой, можешь ко мне обращаться Вадим.

В памяти сразу всплывает Янкино «дядя Вадя». Так вот ты какой, северный олень.

Крестный отец фейсов, устроивший мне незабываемый отпуск, продолжает:

— Ты не возражаешь, если я начну издалека?

Качаю головой, смирившись с очевидным:

— Ну скажу я вам, что против, что-то сильно изменится?

— Нет, капитан. Но характер нашей беседы тогда приобретет негативный оттенок. — В голосе Колесникова прорезается сталь. Бывших генералов не бывает. Знаем мы, какими методами фейсы ведут беседы…