Ника Мур – Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко (страница 47)
— Потрясающе! — хлопнул в ладоши Царь. — Хочу такую же беседку в Летнем саду! Чтоб ходила и чай разносила!
— Бабуля, покажите царю прайс-лист! — крикнула я Избушке.
Избушка сделала неуклюжий книксен, чуть не раздавив остатки забора. Царь пришел в неописуемый восторг.
— Ну, Мария Викторовна, порадовали! — он полез в карету. — Крючкотвор оставит вам верительные грамоты и аванс. Работайте! Россия в вас верит!
Кортеж, уже с привязанными к задней телеге пленными (унылым Свиньиным и замороженным Лихом), тронулся в обратный путь. Толпа деревенских, которые всё это время наблюдали из-за плетней, разразилась криками «Ура!» и «Слава Марфутке!».
Но я не стала кланяться или праздновать. Как только карета скрылась за поворотом, улыбка сползла с моего лица.
— Велемир! — крикнула я, бросаясь к центру двора. — Где Настя⁈
— Она там, — тихо сказал консультант, указывая на сугроб возле крыльца, где всё еще лежало маленькое тело, прикрытое моим тулупом.
Я подбежала и упала на колени в снег.
Настя лежала неподвижно. Её лицо было белее мела, губы посинели. Но самое страшное — на груди, там, где ударил черный шар Лиха, расплывалось пятно. Не крови. Это была чернота, похожая на ту, что я выжигала из льда в погребе. Она пульсировала, расползаясь паутиной по шее и рукам.
Иван-медведь лежал рядом, уткнувшись носом в её руку. Он скулил. Тонко, жалобно, совсем не по-звериному. Белый свет его шкуры начал тускнеть, становясь серым, как пепел.
— Настя! — я схватила её за холодную руку. — Ассистент! Очнись! Это приказ! Мы выиграли! Мы всех победили!
Она не отвечала. Дыхания почти не было.
Велемир опустился рядом на одно колено. Он провел рукой над грудью Насти. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось болью.
— Это скверна Лиха, Мария, — его голос звучал глухо. — Прямое попадание. Она приняла удар, предназначенный для светлой души Ивана. Эта чернота… она выпивает жизнь. Я могу заморозить процесс, но это лишь отсрочит конец. Она уснет и станет льдом.
— Нет! — я вцепилась в лацканы его кафтана. — Ты же бог! Сделай что-нибудь! Ты растопил свои цветы, растопи и эту дрянь!
— Я — холод, Мария. Я могу сохранить, но я не могу вернуть жизнь, которую отравила Смерть. Здесь нужна другая магия. Магия жертвы. Магия абсолютной, чистой любви, которая сильнее страха.
Я посмотрела на Ивана. Медведь поднял голову. В его глазах стояли слезы. Он всё понимал.
— Мы выиграли войну за рынок, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Мы получили статус, деньги, власть. Но если я потеряю её… Велемир, мне плевать на указы! Мне нужна реанимация! Любой ценой!
Иван вдруг поднялся. Он шатаясь подошел к Насте и лизнул её в черное пятно на груди. Пятно зашипело. Медведь дернулся от боли, но не отстранился.
— Он хочет забрать это себе, — тихо сказал Велемир. — Но в облике зверя он не выдержит. Ему нужно… чудо.
— Значит, мы устроим чудо, — я вытерла слезы. — Плевать на законы магии. Ваня, не отходи от неё. Велемир, держи купол. Я не отдам её Бездне. Я вытащу её, даже если мне придется переписать устав мироздания!
Над деревней вставало солнце, озаряя триумф моей империи. Но для меня наступила самая темная ночь.
Глава 42
(от лица Настеньки)
Искупление и Свадьба Настеньки
Темнота была не пустой. Она была липкой, тяжелой и пахла стоячей болотной водой. Я плыла в ней, не чувствуя ни рук, ни ног, словно ледяная щепка в полынье. Где-то на самом краю слуха скрежетал голос, похожий на скрип старых деревьев в бурю. Это было Лихо. Оно звало меня. Обещало покой, в котором не нужно ни печь топить, ни грядки полоть, ни бояться косого взгляда. Только холод. Вечный, совершенный холод.
— Иди ко мне, девочка… — шелестело оно. — Твое сердце уже мое. Оно черное, как ночь…
Я хотела ответить, что мое сердце красное, как ягодка, но губы не шевелились. Холод проникал глубже, сковывая мысли. Мне стало так покойно, так безразлично…
И вдруг сквозь эту ледяную вату пробилось тепло.
Сначала едва заметное, как дыхание свечи. Потом сильнее. Горячее, живое, пахнущее мокрой шерстью, дымом и почему-то… сухарями с медом. Кто-то большой и сильный обхватил меня, вытягивая из болота. Я почувствовала, как что-то высасывает из моей груди эту страшную, черную стужу.
«Ваня?» — мелькнула мысль, яркая, как вспышка молнии.
Я поняла: это он. Мой медведь. Он забирал мою смерть себе.
«Не надо, Ванечка! — закричала я, но крик остался внутри. — Не смей! Ты же сгоришь! Ты же зверем навек останешься, душу потеряешь!»
Но он не слушал. Он рычал — тихо, утробно, упрямо. Он тянул из меня черноту, вбирая её в свое белое, сияющее сердце.
Меня дернуло вверх. Резкий, обжигающий вдох разорвал легкие.
Я открыла глаза.
Надо мной было небо — серое, низкое, утреннее. А прямо перед лицом маячил какой-то стеклянный пузырек и перекошенное от страха лицо сестрицы.
— Дыши, ассистент! — рявкнула Мария так, что у меня заложило уши. — Кому сказано — дыши! У нас не закрыт отчетный период!
В нос ударил такой резкий запах, что слезы брызнули из глаз градом. Это была не нашатырка, а та самая эссенция «Ярость Июля», которой Марфуша поливала грядки. От неё даже мертвый бы в пляс пошел.
— Кха-кха! — я закашлялась, пытаясь сесть. Грудь больше не болела, только ныла, как старый синяк. — Сестрица… я живая?
— Живая, — Мария отшвырнула пузырек в сугроб и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Руки у неё дрожали. — Ты у меня еще правнуков нянчить будешь, поняла? Только попробуй еще раз так подставиться под удар — лишу премии посмертно!
Я огляделась. Мы были во дворе. Снег вокруг был истоптан, залит черной жижей и гарью. А рядом, в двух шагах от меня, лежал Иван.
Мой белый медведь. Мой защитник.
Он лежал на боку, тяжело, хрипло дыша. И его прекрасная, сияющая белизной шкура на глазах чернела. Скверна, которую он вытянул из меня, расползалась по нему, как чернильное пятно по скатерти. Шерсть тускнела, сваливалась клочьями.
— Ваня! — я рванулась к нему, но ноги не слушались. Я поползла по снегу, не чувствуя холода. — Ванечка, что с тобой?
Велемир — высокий, строгий, в своем синем кафтане — стоял над зверем. Лицо у него было мрачнее тучи. Он держал посох над Иваном, и с навершия сыпались синие искры, но они гасли, едва коснувшись чернеющей шкуры.
— Скверна слишком сильна, — тихо сказал Велемир, не глядя на нас. — Он забрал всё. До капли. Зверь не выдержит этого яда. Его сердце… оно останавливается.
— Нет! — закричала я, хватая Ивана за огромную, тяжелую лапу. Она была ледяной. — Ты не можешь умереть! Ты же обещал! Ты же… ты же мой!
Иван приоткрыл один глаз. Он был мутным, затянутым пеленой, но в нем я увидела столько любви, что у меня самой сердце чуть не разорвалось. Он попытался лизнуть мою руку, но язык не слушался.
— Отставить похоронные настроения! — голос Марии прозвучал как выстрел.
Сестра рухнула на колени рядом с мордой медведя. Она лихорадочно шарила за пазухой.
— Велемир, держи контур! Не дай ему уйти за грань! У нас есть последний аргумент!
Она достала что-то завернутое в чистую тряпицу. Развернула.
На её ладони лежала Ягода. Та самая. Первая. Огромная, рубиновая, сияющая внутренним светом. Мария не отдала её Велемиру, не продала Боярину. Она сберегла её.
— Это концентрат Жизни, — быстро говорила Мария, разжимая челюсти медведя. — Чистая энергия созидания. Если это не сработает, я подам жалобу в небесную канцелярию на нарушение законов физики! Иван, жуй! Это приказ генерального директора!
Она сунула ягоду прямо в пасть умирающему зверю.
Секунда тишины. Казалось, даже ветер перестал выть.
А потом Ивана выгнуло дугой. Из его пасти вырвался луч ослепительного, золотисто-розового света. Скверна — эта черная гниль, покрывавшая его шкуру — вспыхнула и сгорела без дыма, как сухая бумага.
Шкура лопнула. С треском, с грохотом, словно разорвалась оболочка кокона. Клочья меха опадали на снег серым пеплом, растворяясь в воздухе. Свет был таким ярким, что я закрыла лицо руками.
Когда сияние погасло, на снегу лежал человек.
Это был Иван. Но не тот самовлюбленный парень с гармошкой, которого я знала раньше. Этот человек был старше — на висках серебрилась седина, на груди, прямо напротив сердца, алел шрам в форме звезды. Его лицо осунулось, стало жестче, но в чертах проступила такая сила и спокойствие, каких раньше не было и в помине.
Он лежал на спине, раскинув руки, и жадно хватал ртом воздух. От его тела валил пар.
И он был… абсолютно, совершенно голым.
— Батюшки-святы! — раздался сзади сдавленный писк.