Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 42)

Она напряглась. Я почувствовал это физически — её мышцы затвердели под моей рукой. Женщины всегда чувствуют интонацию «нам надо серьезно поговорить» лучше любого сейсмографа.

— О чём? — спросила она осторожно, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо. В её глазах мелькнула тень тревоги. — Демидов? Или… ты жалеешь? О вчерашнем?

Я поспешно сел, беря её лицо в свои ладони.

— Дурочка. Глупая, гениальная моя женщина. Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни.

Она выдохнула, но тревога не ушла до конца.

— Тогда что? Твой голос… у тебя такой голос, будто ты собрался объявлять войну Англии.

— Хуже. Я про свадьбу.

Она удивленно моргнула.

— Про свадьбу? Но… мы же решили. Дядя подписал бумаги. Благословил…

— Вот именно, — перебил я мягко. — Все ждут свадьбу. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Чтобы гульнуть, поплясать и забыть. Как галочку поставить в ведомости: «Женился. Приступить к выполнению супружеских обязанностей».

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей, женщине девятнадцатого века, где статус замужней дамы — это главная защита, что я хочу устроить церемонию в более удачное время? Как сказать это, не обидев, не заставив думать, что я даю заднюю?

— Аня, посмотри в окно, — я кивнул на серый квадрат света. — Там февраль. Там снег, холод и работа. Мы только-только выдохнули. У нас впереди запуск радиосети. У нас вагранка требует перекладки. У нас «Ерофеич» ждёт модернизации подвески — ты сама говорила про торсионы.

Она смотрела на меня, не перебивая. Внимательно, изучающе. Её ум, острый инженерный ум, уже начал обрабатывать информацию.

— Я не хочу делать это на бегу, — продолжил я, сжимая её ладони. — Я не хочу, стоять перед алтарем и думать о том, что у нас уголь заканчивается или заклепки не подвезли. Это не таинство будет, а летучка производственная.

Я вздохнул.

— Давай подождем. До лета. Или до ранней осени. Когда дороги просохнут. Когда мы наладим все процессы так, чтобы они работали как часы, без нашего ежеминутного надзора. Когда мы построим дорогу. Когда я смогу выписать тебе из Екатеринбурга, а то и из самой Москвы, портниху с шелками, а не заставлять тебя перешивать старые платья при свете лучины.

Я замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочитать реакцию. Обиделась? Решила, что я ищу предлог, чтобы соскочить? В этом веке долгие помолвки часто заканчивались ничем, и она это знала лучше меня.

Анна молчала. Она медленно высвободила одну руку, провела ладонью по моей щеке, по трёхдневной щетине. Её взгляд стал серьезным, глубоким. Туман сна окончательно рассеялся.

— Ты боишься распутицы, Воронов? — тихо спросила она.

— Я боюсь испортить тебе праздник, — честно ответил я. — У тебя украли прошлую жизнь, Аня. Балы, музыку, свет. Я не хочу, чтобы наша свадьба выглядела как пьянка в рабочем бараке. Я хочу… я хочу дать тебе солнце. Цветы. И покой. Хотя бы на один день. Чтобы мы были королем и королевой, а не прорабом и его помощницей.

Уголки её губ дрогнули, и она улыбнулась. Не кокетливо, а мудро. Так улыбаются женщины, которые понимают своих мужчин лучше, чем те понимают сами себя.

— Знаешь, о чем я подумала, когда проснулась? — спросила она.

— О том, что я храплю?

— Нет. Я подумала о том, что нам нужно пересчитать передаточное число на редукторе, если мы хотим увеличить скорость. И что у нас заканчивается флюс для пайки контактов на твоем радио.

Я рассмеялся. Громко, с облегчением.

— Господи, я люблю тебя.

— А я люблю тебя, — она прижалась лбом к моему лбу. — И ты прав, Андрей. Абсолютно прав. Мы не можем сейчас всё бросить и играть свадьбу. Мы партнеры. У нас цех стоит. У нас обязательства перед Великим Князем. Если мы сейчас завязнем в свадебных хлопотах, мы потеряем темп. А потеряем темп — нас сожрут. Демидов отступил, но он не умер.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза с той стальной искрой, которую я так обожал.

— Лето. Пусть будет лето. Июль, когда цветут травы. Или август, когда будет первый хлеб. Мы сыграем свадьбу тогда, когда будем стоять твердо. Не на снегу, который растает, а на своей земле.

— Значит, помолвка? — уточнил я. — Длинная, рабочая помолвка с перерывами на обед и войну?

— Именно, — кивнула она. — Но с одним условием.

— Каким? — я напрягся.

— Ты не будешь больше называть меня «барышней» при рабочих. Я теперь главный инженер по механике. И у меня есть право голоса на совете.

— Договорились, — я шутливо поднял руки вверх, сдаваясь. — Товарищ главный инженер.

Она засмеялась и толкнула меня в грудь, опрокидывая обратно на подушки.

— Ну вот и славно. А теперь, раз уж мы всё решили… и раз уж горн ещё не гудит…

Она скользнула ко мне, накрывая меня своим телом, теплым и живым. Одеяло сползло на пол.

— … У нас есть ещё полчаса, пока этот мир снова не попросит нас его спасать.

Глава 17

Медовый месяц — это понятие буржуазное, придуманное людьми, у которых слишком много свободного времени и слишком мало настоящих проблем. У нас с Аней медового месяца не было. У нас начались медовые будни. И, черт возьми, это было куда сексуальнее, чем лежать на пляже и пить коктейли через трубочку.

Нашим «любовным гнездышком» стала мастерская. Сюда мы перетащили всё оборудование, разогнали лишних зевак и заперлись изнутри. Третьим лишним, но совершенно необходимым в нашем интимном техническом союзе стал поручик Раевский.

— Это варварство, Андрей Петрович, — скорбно произнес Раевский, разглядывая мой эскиз. — Это просто неприлично. Где эстетика? Где инженерное изящество? Вы предлагаете превратить тонкий прибор в… в табуретку!

Он сидел за верстаком, нервно крутя в руках наш первый, «героический» когерер — тот самый, собранный на коленке из стеклянной трубки и серебряных опилок. Раевский смотрел на мой чертеж новой модели так, словно я предложил ему нарисовать усы на Джоконде.

— Эстетика, Александр, осталась в Петербурге, в салонах, — жестко парировал я, макая перо в чернильницу. — Нам не нужно изящество. Нам нужна массовость. И надежность. Как у кирпича.

— Но позвольте! — он вскочил, взлохмаченный. — Располагать контуры вот так, на доске, прибивая их скобами? Это же уровень деревенского плотника! Индуктивность будет плавать! Паразитные емкости…

— Саша, сядь, — мягко, но властно сказала Аня.

Она сидела рядом со мной, склонившись над расчетами. Волосы собраны в небрежный пучок, рукава платья закатаны.

— Андрей прав. То, что мы делали для охоты на снайпера — это штучный товар. Кастом, как он выражается. Хотя, что это такое — так ниразу и не объяснил. Ну, да не важно. В общем, собрать такой может только Архип с его золотыми руками или ты сам. А нам нужно, чтобы радиостанцию мог собрать Ванька с закрытыми глазами.

— Но «технологичность сборки»… — пробормотал Раевский, пробуя на вкус мой термин, который я вбивал им в головы уже несколько месяцев. — Неужели это означает отказ от красоты?

Я вздохнул, откладывая чертеж.

— Смотри, поручик. Вот твой вариант.

Я ткнул пальцем в его схему. Красивую, спору нет. Все элементы расположены компактно, провода увязаны в жгуты, пайка — загляденье.

— Чтобы спаять это, нужен мастер уровня Архип. Если тряхануть этот ящик на телеге — половина контактов отвалится, потому что они висят в воздухе. А если сгорит катушка, менять придется весь блок, распаивая половину схемы. Это — скрипка Страдивари. А нам нужна, мать её, лопата. Лопата, которая умеет говорить точками и тире.

Я пододвинул свой чертеж.

Идея была проста до безобразия. Вместо хаотичного навесного монтажа, который был реализован у нас с Раевским, я предложил прообраз печатной платы. Только вместо текстолита и травления меди — проваренная в парафине сухая доска и жесткие медные шины.

— Модульность, — я постучал пальцем по столу. — Мы разбиваем станцию на блоки. Когерер — отдельная маленькая дощечка. Катушка Румкорфа — отдельный кубик. Ключ — отдельный узел. Всё это крепится на одной «материнской» доске. Соединения — не пайка встык, а под винт.

— Под винт? — ужаснулся Раевский. — Окислится же!

— А мы залудим и воском зальем, — вставила Аня, не отрываясь от вычислений. — Я пересчитала витки для катушки передатчика. Если мотать строго по шаблону, погрешность будет меньше пяти процентов. Настройку можно будет делать одним конденсатором, а не крутить всё подряд.

— Шаблон! — я поднял палец вверх. — Вот ключевое слово. Мы не будем настраивать каждую станцию часами, как рояль. Мы сделаем так, чтобы они собирались уже настроенными.

Дни проходили в лихорадке. Мы создавали то, чего этот век еще не знал — стандарт.

Я заставил Архипа выковать шаблоны для намотки. Тупо деревянные болванки определенного диаметра. Больше никакой «намотки на глазок». Десять витков — значит, десять. Проволока определенной толщины, изоляция определенной толщины.

Раевский сначала ворчал, глядя, как я безжалостно упрощаю его изящные схемные решения.

— Зачем мы убираем этот конденсатор переменной емкости? Он же дает плавность настройки!

— Он дает геморрой, Саша. Его сложно сделать, он боится сырости, и любой солдат свернет ему шею в первый же день. Ставим постоянный. Частота будет одна. Фиксированная. «Волна Воронова». Кому надо — пусть под нас подстраиваются.

К вечеру на верстаке лежало «это».