Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 2 (страница 14)

Фома, отец Маши, сиял от гордости, будто сам этот сарафан шил, золотом узоры выводил да бирюзу в серёжки вставлял.

Я смотрел на неё, идущую к столу лёгкой, плавной походкой, и думал: судьба, чёрт возьми, закинула меня в черти куда, в такую глушь, что на карте и не найдёшь, но Машу мою оставила. За что такая милость — не знаю, но благодарен до последней капли крови.

Подошёл к ней, обнял за тонкую талию, ощущая под рукой тепло живого тела, шепнул ей на ухо:

— Солнце моё, ты краше любой царицы, что на троне сидит.

Она покраснела, как мак на своём сарафане, хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а глаза её заискрились весёлыми чертиками.

Сел во главе стола, на лавку, поднял тяжёлую глиняную кружку с пивом. Пена белоснежная, как первый снег, медленно сползала по стенкам, а аромат солода и хмеля бил в нос, обещая настоящее наслаждение.

— Мужики! — громко сказал я, поднимая кружку. — За Уваровку нашу! За лесопилку, что не сгорела дотла, за картошку в земле, чтоб уродилась на славу, за корову новую, что скоро отелится! За руки наши рабочие, за головы думающие!

Помолчал, перевёл дух, взглянул на Машу, что сидела рядом, опустив глаза:

— И за Машу, — подмигнул ей, — красу нашу!

Маша сидела рядом со мной, положила свою руку на мою, и я, наверное, в этот момент был самым счастливым человеком на свете.

Глава 8

Утром, позавтракав хлебом с мёдом да запивая всё это парным молочком, я собрал мужиков у крыльца. Пётр, Илья, Прохор, Митяй — все в сборе, ждут, как на сходке деревенской.

— Ну что, мужики, пошли трудиться, время поджимает, — сказал я, посмотрев на них.

Глянув на Митяя, кивнул ему:

— Удочку прихвати, да пока собираемся — червей накопай. Только быстро — одна нога тут, другая там.

Тот аж подпрыгнул и с прытью зайца побежал к сараю. У него глаза заблестели, как у кота на сметану. А я, хмыкнув, вернулся в дом, достал маленький мешочек, отсыпал соли, пару щепоток перца, что Фома привёз из города. Смешал всё это дело, завязал узелок.

Мужики же, поняв, к чему дело идёт, вспомнили про копчёную рыбу и одобрительно закивали. Рожи довольные, предвкушающие.

— Чё, лыбитесь? Как будто чарку предлагаю, — подколол их я.

— А то не знаем, барин, что задумал! — отозвался Пётр, ухмыляясь.

— Вечером ещё не такое попробуете. Точно сроду не ели, — пообещал я.

И уже перед самым уходом шепнул Машке, что возилась с крынкой:

— Солнце, сходи к жене Ильи. К вечеру, чтоб та принесла с литр молока да кусок масла сливочного.

— Зачем, Егорушка? — спросила она, глядя на меня своими зелёными глазами.

— Вот вечером и увидишь, — подмигнул я ей, поцеловал и вышел во двор к мужикам.

Илья с Прохором уже запрягали новую кобылу. Она была чёрная, как смоль, с гривой, что аж лоснилась на утреннем солнце. Красавица, одним словом — и статная, и видно, что сильная.

— Как звать-то кобылу? — спросил я.

Мужики пожали плечами, почесали затылки.

А Машка сзади говорит:

— Ой, какая чёрная вся, как ночка!

— Ну, значит, будет Ночка, — подхватил я.

А кобыла фыркнула, будто одобрила, и мужики заулыбались.

— В общем, запрягайте, да за брёвнами дуйте, — велел я. — Пару ходок до обеда успеете сделать.

Они кивнули, запрыгнули в телегу и поехали, поднимая пыль на дороге.

А я крикнул Степану, что возился у сарая:

— Картошку сегодня достанешь и досадите. Ту, что покрупнее — так же домой принесёшь! — Так как я вчера и говорил.

— Сделаем, боярин! — отозвался тот и пошёл за лопатой, волоча её по земле.

Мы же втроём — я, Пётр да Митяй — двинули на Быстрянку к моей лесопилке. По дороге, подтрунивая над Митяем, который вчера выдал, мол, всё сгорело.

Пётр, подкалывая его, аж ржал:

— Ты б ещё сказал, что французы напали! Такой крик поднял — вся деревня проснулась!

— Тьфу на тебя, — огрызался Митяй. — Я ж не со зла, Егор Андреевич, — оправдывался тот, поправляя шапку. — Испугался за дело наше. Столько трудов вложено…

— Знаю, Митяй, знаю. Но в следующий раз сначала разберись, а потом кричи, — говорил я, хлопая его по плечу.

У переката всё так и пахло гарью — едкий дым, казалось, въелся во всё, что только можно. Но целёхонькие оба колеса радовали глаз. Я обошёл их кругом, проверил каждую лопасть, каждое крепление — всё на месте, всё цело. Сердце отлегло.

Распределили работу быстро, без лишних слов. Пётр с Митяем кололи доски из оставшихся брёвен — топоры звенели, щепки летели во все стороны. А я принялся чинить помост. Где выдёргивал обугленные доски, почерневшие, как головёшки, а где уже прибивал новые. Гвозди из старых приходилось выбивать, обухом топора ровняя их на камне — каждый гвоздь теперь был на вес золота.

Пришлось использовать часть тех, что Фома привёз. Старые-то закончились напрочь, последний позавчера забил. В итоге к обеду подлатали треть помоста, а из новых досок, что Петька с Митяем накололи, доделали ещё добрый кусок. Опоры же стояли целёхонькие — крепкие дубовые столбы даже не закоптились, что тоже радовало.

Сели перекусить в тенёчке, я прикинул — желоба придётся делать с нуля, огонь их подчистую сожрал. Потом пилами с Петром займёмся. Ангар тоже поднимать нужно будет. У себя бы там, в двадцать первом веке, я бы просто бригаду нанял — приехали, сделали, уехали. А тут сам себе и прораб, и мастер, и подручный.

После перекуса отправил Митяя к заводи:

— Дуй рыбачить, малой, только удочку с корзиной не забудь. Ужин сам себя не поймает.

Петька опять заржал, как жеребец, а тот ускакал, довольный, как щенок. А мы с Петькой взялись за доски, пилили заготовки для новых желобов.

В этот раз решили не в два яруса делать, как в прошлый раз, а в один — чтоб ход пилы был побольше. Тогда и брёвна можно будет пошире ставить, доски получатся широкими, добротными.

Пётр пилил и, пыхтя, всё спрашивал, допытывался:

— Егор Андреевич, а когда уже колесо на воду ставить будем? А то руки чешутся посмотреть, как оно крутиться станет.

— Всему своё время, Петь, — хмыкнул я, вытирая пот со лба. — Надеюсь, что скоро. Дня два-три справимся, да и будем ставить.

Илья с Прохором приехали уже со второй ходкой брёвен. Свалили у помоста — целую гору, и принялись их колоть на доски.

К вечеру желоба почти все восстановили — длинные получились, крепкие, под самый помост вывели, туда, где пилы будем ставить. Металл, что Фома привёз, завтра решили начать точить — превратить в настоящие зубастые пилы, способные брёвна, как хлеб, резать.

Быстрянка бурлила и журчала, будто подбадривала нас, а я думал, что не так уж всё и плохо. Ну, подумаешь, пару дней потеряли — не велика беда. Вся жизнь ещё впереди, а тут время бежит вообще как-то размеренно, не торопясь, словно мёд с ложки стекает.

А вот и Митяй плетётся по тропинке, еле тащит корзину — тяжёлая, видать. Смотрим — полна лещей да окуней жирных, упитанных, серебристых, на солнце переливаются.

Я аж присвистнул:

— Да куда ж ты столько рыбы набрал, рыбак ты наш? Всю Быстрянку, что ли, выловил?

— Да клёв был — раз за разом! — сиял Митяй, не мог остановиться от радости. — Только закинешь, а уже тащит! Рыба сама на крючок прыгала! Вот, правда, только крючок оборвал, уж простите, — добавил он виновато, показывая удочку с оборванной плетёнкой.

— Ну, ничё, бывает, — махнул я рукой. — Новый сделаем. Зато ужин обеспечен на пол деревни.

Петька уже слюнки пускал, глядя на рыбу:

— Митяй, ты у нас настоящий добытчик! А я-то думал, ты только корзины плести умеешь.

— Всякое умею, — гордо ответил Митяй. — Дед говорил: мужик должен сто ремёсел знать, сто первое — кормить семью.

— Давай, пока мы заканчиваем, нож бери да кишки выпускай из рыбы, — махнул я рукой в сторону улова.

Митяй тут же ухватился за нож и стал вспарывать рыбу одну за другой. Руки его двигались быстро и ловко — видно было, что дело знакомое. Кишки летели в воду, а рыбу, промывая каждую тушку в Быстрянке, складывал аккуратной горкой на широком листе лопуха. Я подошёл поближе, достал мешочек с солью да с перцем.