Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (страница 2)

Я развернул первый лист. Чертеж казенной части орудия. Но не глухой, литой, привычной для 1811 года, а открытой. Сквозной.

Старик навис над столом. Его кустистые брови поползли вверх, а затем резко сдвинулись к переносице. Он водил пальцем по линиям, не касаясь бумаги, и губы его беззвучно шевелились.

— Позвольте, — наконец произнес он, и в голосе его зазвенели нотки возмущения. — Что сие есть? Вы продырявили казенную часть?

— Именно. Это казнозарядное орудие, Иван Петрович. Заряд вкладывается сзади, а не забивается шомполом через ствол под огнем неприятеля.

Кулибин выпрямился, и кабинет огласился его раскатистым, почти саркастическим смехом.

— Казнозарядное! Ох, полковник, насмешили! — он хлопнул себя по бокам, и инструмент в карманах звякнул. — Да вы хоть знаете, почему пушки льют цельными, как колокола? Потому что там, в казеннике, ад! Там давление такое, что чугун стонет! А вы хотите заткнуть эту дыру… чем? Пробкой?

Он ткнул пальцем в чертеж затвора.

— Это же самоубийство! При первом же выстреле вашу «пробку» вышибет назад, прямо в лицо глупому канониру! Газы найдут щель, полковник. Всегда найдут. И разорвут ствол в клочья. Это не пушка, это мортира для стрельбы назад, по своим! Бред сумасшедшего!

Иван Дмитриевич насторожился, но я жестом успокоил его. Реакция была ожидаемой. Любой нормальный инженер этого времени сказал бы то же самое.

— Вы правы, Иван Петрович, — спокойно согласился я. — Если сыпать туда черный порох и затыкать дыру клином, как это делали в старину, всё так и будет. Канонир останется без головы.

Я полез в папку и достал второй лист. График. Кривая нарастания давления.

— Но мы не будем сыпать туда черный порох. Взгляните сюда.

Кулибин фыркнул, но очки поправил и наклонился ниже.

— Цифирь? Графики? Ну-с, и что тут у нас… Давление в канале ствола… Время горения…

Его палец замер на пике кривой.

— Постойте. Это ошибка. — Он поднял на меня глаза, в которых насмешка сменилась недоумением. — Черный порох так не горит. У него пик резкий, ударный. А тут… тут нарастание плавное, но сила… Сила втрое выше!

— Это пироксилин, Иван Петрович. Бездымный порох. Тот самый, который мы сейчас варим в Подольске, — тихо сказал я. — Он не бьет, как кувалда. Он толкает. Долго и страшно. И если мы сделаем ствол глухим, как вы привыкли, его разорвет не от слабости дна, а от того, что сталь не выдержит расширения по всей длине.

Старик замолчал. Он был гением, и его мозг сейчас лихорадочно переваривал информацию. Он смотрел на формулы, на расчеты прочности стенок ствола, которые я переписал из дневников Берга, адаптировав под местные меры веса.

— Сталь… — пробормотал он, теребя бороду. — Вы говорили про тигельную сталь. Значит, чугун вы отменили?

— Чугун — в прошлом. Нам нужна вязкая, прочная сталь. И нам нужен затвор, который выдержит это давление. Который запрёт газы намертво.

Кулибин снова склонился над чертежом казенника. Смеха больше не было. Скепсис исчез, уступив место профессиональному азарту человека, которому бросили вызов.

— Запереть, говорите… — он схватил карандаш, лежавший на моем столе, и, не спрашивая разрешения, начал чертить прямо на свободном поле моего документа. — Так, как нарисовано у вас — грубо! Примитивно! Просто задвижка? Фи!

Грифель заскрипел по бумаге.

— Смотрите, юноша! Здесь нужна механика! Изящная, как в планетарии! — Рука Кулибина летала, выводя сложные линии. — Вот тут мы ставим эксцентриковый вал. А здесь — систему рычагов. Канонир тянет за рукоять, рычаг проворачивает вал, тот, через зубчатую передачу, вдвигает клин… Потом срабатывают пружины, поджимая боевую личинку…

Я смотрел на рождающийся эскиз и чувствовал, как у меня начинает дергаться глаз. Это было красиво. Это было гениально. И это было абсолютно непригодно для войны.

На бумаге расцветал механизм, достойный лучших швейцарских часов. С десятком осей, пружинок, собачек и шестеренок.

— Иван Петрович! — я накрыл его руку своей ладонью, останавливая полет инженерной мысли. — Стойте!

— Что не так? — он возмущенно выдернул руку. — Смотрите, какая кинематика! Запирание в трех точках! Надежность!

— Это часы, Иван Петрович! — выпалил я. — А мне нужна винтовка! Мне нужна пушка, которую будет заряжать безграмотный мужик из Рязани, по колено в грязи, с замерзшими пальцами, под дождем и картечью!

Я взял другой карандаш и жирно перечеркнул его изящные рычаги.

— Какая зубчатая передача? Какой эксцентрик? Песок попадет — и всё, клин застрянет! Пружина лопнет на морозе — и орудие молчит!

— Но надежность запирания… — начал было Кулибин, краснея от гнева.

— Надежность — это простота! — я быстро, схематично набросал рядом продольно-скользящий поворотный затвор. Тот самый, бердановский, мосинский, маузеровский принцип. — Вот! Смотрите сюда. Цилиндр. Просто кусок стали. В нем — пропил. Рукоять.

Я показывал движения руками:

— Толкнул вперед — дослал патрон. Повернул вниз — боевые упоры зашли за выступы в ствольной коробке. Всё! Никаких пружин в запирании! Только сталь против стали!

Кулибин нахмурился, разглядывая мой грубый набросок.

— И всё? — спросил он недоверчиво. — Просто… шпингалет? Дверная задвижка?

— Именно! «Шпингалет», который держит давление в три тысячи атмосфер.

— Это же… это же примитив! — воскликнул старик, всплеснув руками. — Где красота мысли? Где полет? Вы предлагаете мне, механику Академии, делать дверные засовы?

— Я предлагаю вам сделать оружие Победы, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Красота мысли, Иван Петрович, должна быть в том, как точно будут подогнаны эти «засовы». Как сделать так, чтобы по этому затвору не били газы в лицо. Обтюрация! Вот где ваша задача. Как заставить металл расширяться при выстреле, закупоривая щели, и сжиматься обратно, чтобы открыть затвор?

Я ткнул пальцем в переднюю часть нарисованного затвора.

— Мне не нужны шестеренки. Мне нужны допуски. Мне нужна идеальная шлифовка. Мне нужно, чтобы этот «шпингалет» работал, даже если его в болоте искупают. Справитесь с такой…«простотой»? Или это слишком сложно для Академии?

Кулибин засопел. Он смотрел на мой рисунок, потом на свой «часовой механизм», потом снова на «шпингалет». В его глазах боролись художник и инженер. Художник требовал сложности, инженер начинал понимать жестокую логику войны.

— Обтюрация, говорите… — пробурчал он, почесывая нос карандашом. — Металл, который дышит… Расширяется и сжимается… Хм. А если сделать чашечку? Из мягкой меди? Или…

Он вдруг схватил чистый лист, отшвырнул мой «шпингалет» в сторону, но уже не с презрением, а с деловой злостью.

— Да, черт с вами, с вашим засовом! Пусть будет засов! Но если вы думаете, что просто выточить болванку на токарном станке будет достаточно, вы — дилетант, полковник!

Грифель снова застучал по бумаге, но теперь линии были прямыми, жесткими.

— Угол поворота должен быть рассчитан! Поверхности сцепления… Тут же трение будет дикое, если перекосит! Нужна смазочная канавка… Нужен экстрактор, чтобы гильзу рваную выдирать…

Он бормотал, погружаясь в транс. Он уже решал задачу. Мою задачу. Но своим гениальным умом.

— А зеркало затвора? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Вы подумали про зеркало? Газы прожгут его за десять выстрелов, если сталь будет сырой!

— Тигельная сталь, — напомнил я.

— Мало! — рявкнул Кулибин. — Нужна цементация! Поверхностная закалка! И… постойте-ка…

Он замер, глядя в пустоту.

— А ударник? Как вы собираетесь бить по капсюлю в этом вашем… «шпингалете»? Пружина должна быть внутри? Витая?

— Да. Спиральная пружина внутри стебля затвора.

— Ха! — Кулибин торжествующе поднял палец. — Вот тут-то я вас и подловил! Длинную витую пружину, чтоб она не садилась и била ровно, сделать сложнее, чем мои шестеренки! Но… — он хитро прищурился, — я знаю, как навить такую струну. Есть у меня одна идейка с рояльной проволокой…

Он схватил папку с чертежами под мышку, словно это была его собственность, и повернулся к выходу.

— Куда вы, Иван Петрович? — окликнул я.

— Как куда? В мастерскую! — обернулся он, и в его глазах горел огонь, который я надеялся там увидеть. — Тут света мало! И станки нужны. Будем точить ваш «шпингалет». Только предупреждаю сразу: я его перечерчу! Допуски у вас — курам на смех. Мы сделаем так, чтобы он скользил как по маслу, но держал как скала!

Он вылетел из кабинета, забыв попрощаться. Я слышал, как в коридоре он уже распекал попавшегося под руку мастера: «Кто так резец затачивает? Варвары! Дайте дорогу!»

Я обессиленно опустился на стул. Иван Дмитриевич вышел из тени, слегка улыбаясь в усы.

— Кажется, мы нашли вашего инженера, полковник.

— Кажется, да, — выдохнул я. — Только боюсь, мне теперь придется построить ему отдельный завод, чтобы он был доволен качеством наших «шпингалетов».

— Построим, — спокойно ответил глава Тайной канцелярии. — Если эта штука будет стрелять так, как вы говорите — построим хоть два.

После бури, бушевавшей в моем кабинете, где летали чертежи и ломались копья по поводу допусков «шпингалета», я решил, что дипломатию нужно переносить на другую территорию. Заводской цех — место для войны с металлом, а вот ужинать лучше там, где пахнет не серой и машинным маслом, а сдобным тестом и уютом.