Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 44)
— Егор Андреевич, — голос его был хриплым. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
— Понимаю, ваше превосходительство, — ответил я, поднимаясь. Ноги были ватными, но я стоял прямо. — Мы дали русской армии возможность видеть и слышать на любом расстоянии.
— Это меняет всё, — генерал резко повернулся к чиновникам из Петербурга. — Вы видели? Вы осознали? Если бы у нас была такая штука под Аустерлицем… Если бы я мог знать, что происходит на флангах, за минуту, а не за час…
Корф молчал. Он всё ещё смотрел на аппарат, и в его глазах скептицизм медленно, неохотно уступал место страху. Страху перед новым, непонятным, но неоспоримо могущественным.
Иван Дмитриевич отделился от стены. Он подошёл ко мне, и я снова увидел на его лице не просто вежливую маску, а искреннюю, глубокую эмоцию. Это была смесь гордости и какого-то хищного удовлетворения.
Он протянул руку, и рукопожатие его было железным.
— Поздравляю, Егор Андреевич, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Сегодня вы не просто передали слова. Вы передали победу. Это стратегическое оружие, равного которому нет ни у одной державы мира. И оно — в наших руках.
— Спасибо, Иван Дмитриевич, — ответил я, чувствуя, как отпускает напряжение.
— Я немедленно отправляю курьера к Императрице, — заявил генерал Давыдов, ударив кулаком по ладони. — Это нельзя откладывать. Финансирование, расширение линии до Москвы, потом до Петербурга… Чёрт возьми, мы должны опутать этой проволокой всю империю!
В тесном помещении станции поднялся шум. Все заговорили разом. Скептики превратились в энтузиастов, профессора спорили о физической природе явления, военные обсуждали тактику.
Я посмотрел на Александра. Он стоял у аппарата, уставший, взмокший, но абсолютно счастливый. Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Мы сделали это. Мы победили расстояние.
Глава 21
Эйфория после успешной демонстрации телеграфа медленно уступала место привычной, тягучей усталости. Генералы и чиновники разъехались, увозя с собой доклады для Петербурга, а мы остались с километрами проводов, требующих постоянного надзора, и горой планов, которые теперь нужно было воплощать в жизнь.
Я сидел в кабинете, просматривая сметы на расширение линии до Серпухова, когда внизу послышался знакомый громоподобный голос, от которого, казалось, даже оконные стёкла начинали вибрировать в рамах.
— Принимай гостей, Тула-городок! Да не с пустыми руками, а с прибытком!
Дверь распахнулась, и на пороге возник Фома. Следом за ним, сдержанно улыбаясь и снимая шляпу с широкими полями, вошёл Игорь Савельевич — в добротном купеческом кафтане тёмно-синего сукна, расшитом по краям золотой тесьмой.
— Егор Андреевич! — Фома шагнул ко мне, раскинув руки для объятий. — Слышали, слышали уже! Весь город гудит! Говорят, вы молнию оседлали и заставили её письма носить! Поздравляю с победой!
Я поднялся навстречу, искренне радуясь их визиту. В этом мире интриг и шпионских игр эти двое были островком надёжности и здравого смысла.
— Не молнию, Фома, а гальванический ток, — поправил я, пожимая его крепкую, как камень, руку, от которой едва не хрустнули мои костяшки. — Но суть ты уловил верно. И откуда узнали только⁈ Рад видеть вас обоих. Проходите, садитесь. Матрёна! Чаю нам, самого лучшего!
Игорь Савельевич пожал мне руку с уважительной осторожностью, словно боялся, что я теперь тоже под напряжением. Сам же окинул оценивающим взглядом мой кабинет, сам себе кивнул, переступая порог.
— Великое дело сделали, Егор Андреевич, — произнёс он серьёзно. — Я, признаться, думал, блажь учёная. А оно вон как обернулось. Купцы между собой шепчутся, что генерал Давыдов из Помахово ответ получил быстрее, чем успел трубку раскурить.
— Было такое, — кивнул я, приглашая гостей к столу. — Но давайте о земном. Как Уваровка? Как торговля?
Фома степенно уселся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, и выложил на стол объёмистую кожаную папку, развязывая тесёмки.
— Уваровка цветёт и пахнет, Егор Андреевич, — начал он, доставая несколько листов, исписанных аккуратным почерком Степана. — И не только навозом, уж простите за прямоту, но и деньгами. Народ работает так, что щепки летят. Помните, как мы начинали? Десяток покосившихся изб, огороды заросшие, народ голодный и злой? А теперь… — он всплеснул руками. — Теперь у нас уже сорок дворов! Сорок! Люди идут отовсюду — из соседних деревень, из дальних губерний. Слухи разошлись, что в Уваровке барин справедливый, земли хватает, работы полно, а жизнь сытая.
Он наклонился вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота, хотя в кабинете кроме нас троих никого не было:
— Степан наш — молодец, надо сказать. Железный мужик. Всё по расписанию, всё по науке, как вы велели. Севооборот соблюдаем строго — где в прошлом году рожь была, там нынче клевер посадили, землю подкормить. Урожай, Егор Андреевич… — он покачал головой с восхищением. — Я в жизни такого не видывал. Вырос минимум вдвое! Не просто чуть-чуть, а именно вдвое, местами втрое! Амбары, которых, к слову, построили еще два — трещат от зерна! Пшеница такая густая пошла, колосья тяжёлые, зерно крупное. Продали излишки купцам тульским — деньги хорошие выручили.
Матрёна принесла самовар, разлила чай в фарфоровые чашки, поставила на стол тарелку с пирогами.
— Теплицы как? — спросил я, когда Матрёна ушла, прикрыв за собой дверь. — Работают?
— Ещё как работают! — Фома просиял. — У нас теперь семь новых теплиц построили, Егор Андреевич! Большие, крепкие, со стеклянными крышами. Семён столько стекла наделал, что хватило и на теплицы, и на продажу ещё осталось. Печи под грядками — как вы рисовали — держат тепло отменно. Снаружи уже холодрыга, листва опадает, а у нас в теплицах — лето! Огурцы свежие, помидоры, зелень всякая. Везём в Тулу — купцы с руками отрывают, цену дают втридорога. Я грешным делом подумал, не золотые ли мы огурцы продаём.
Игорь Савельевич кивнул, подтверждая:
— Это правда, Егор Андреевич. Я закупаю у Фомы Степановича овощи из теплиц. Продаю потом знатным домам, трактирщикам. Спрос огромный — зимой-то свежих овощей днём с огнём не сыщешь, а тут пожалуйста. Прибыль хорошая идёт, все довольны.
— Это отлично, — удовлетворённо сказал я. — А консервы? Как продвигается производство?
Лицо Фомы стало ещё более торжественным. Он полез во внутренний карман кафтана, достал оттуда аккуратно сложенную бумагу и развернул её на столе передо мной с видом фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы.
— Вот, Егор Андреевич, отчёт письменный. Степан составлял, он у нас теперь грамоте хорошо обучился. Читайте. Но главное, Егор Андреевич, — он сделал паузу, многозначительно подняв палец, — это ваши банки. Те самые, с тушёнкой да кашей.
Я взял бумагу, пробежал глазами по строчкам, исписанным старательным, но неровным почерком. «Производство консервов. Месяц сентябрь. Изготовлено: мясных, овощных, смешанных (щи, рагу). Итого. Брак столько-то. Продано через Игоря Савельевича…» От цифр рябило в глазах.
Я поднял взгляд, отчётливо помня, как ещё несколько месяцев назад первые партии консервов делали с ошибками — банки лопались, крышки не держали вакуум. Но с каждой неделей результаты улучшались, и вот теперь…
— Почти пол тысячи банок за месяц? — произнёс я. — И брак всего два процента? Это отличный результат, Фома. Молодцы. Значит, технологию освоили как следует.
— Не просто освоили — научились! — Фома ударил ладонью по столу, заставив чашки звякнуть. — Мы первую большую партию, что для пробы делали, привезли на ярмарку. Народ сначала косился: мол, что за диво, мясо в стекле, да не солёное, не вяленое. Думали, обман или порча. А мы открыли пару банок, дали попробовать. Запах пошёл такой — аж с соседних рядов сбежались! Митяй банки делает теперь как орехи щёлкает, — продолжил он с гордостью. — Наладил производство — форму отливает, стекло в неё заливает, остывает — готово. За день по два десятка банок выдаёт, печи не гасит, стеклодувы в две смены работают. Семён четверых подмастерьев взял себе. Петька с Ильёй крышки клепают металлические, с кожаными прокладками. Всё как вы рисовали. Штампы для крышек новые сделал, похитрее, чтобы быстрее выходило. Бабы наши — Анфиса, Дарья, Матрёна уваровская — готовят, раскладывают по банкам, закрывают. Потом в котлах варим — час, а то и два. Остывает — готово. Стоит потом в погребе хоть полгода, не портится.
Игорь Савельевич откашлялся, привлекая внимание, и подтвердил:
— Истинная правда. Я помог Фоме Степановичу с купцами тульскими переговорить. Взяли на пробу в трактиры и для обозников. Через неделю вернулись и всё выгребли подчистую. Говорят, ямщики и приказчики, что в долгие рейсы ходят, теперь без ваших банок в дорогу и выезжать не хотят. Костёр развёл, банку в котелок вывалил — и через пять минут у тебя щи, как из печи, или каша с мясом. Удобство невероятное.
Он поправил кафтан, сложил руки на животе — классическая поза купца, готового вести серьёзный разговор о деньгах:
— Товар хороший. Очень хороший. Я сначала, признаться, сомневался. Думал — кто ж это покупать будет, еду в стекле? Народ наш недоверчивый, привык к солонине, к квашеной капусте. А тут — новинка непонятная. Но попробовали, распробовали — и пошло-поехало! Трактирщики берут охотно — удобно им, открыл банку, разогрел, подал. Богатые дома заказывают — барыни довольны, что мясо свежее, не солёное до горечи. Купцы, которые в дальние поездки собираются, тоже интересуются — в дороге-то такая еда золото.