Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 33)

— Есть ещё один интересный момент. Вчера задержали человека на окраине Тулы. Торговец тканями, приезжий. При обыске нашли у него довольно крупную сумму золотом и зашифрованное письмо. Под давлением признался — он курьер, передаёт информацию в Москву, оттуда она идёт дальше, в Европу.

— Он назвал имена? — я почувствовал, как напряжение нарастает.

— Назвал одно, — Иван Дмитриевич посмотрел на меня серьёзно. — Некий Борис Фёдорович Крылов. Якобы купец, торгует мехами. Приехал в Тулу три месяца назад, снял дом на Дворянской улице. Ведёт себя тихо, не привлекает внимания. Но, судя по показаниям курьера, именно он координирует сбор информации о ваших изобретениях.

Я непроизвольно сжал кулаки:

— Взяли его?

— Пока нет, — покачал головой Иван Дмитриевич, и я увидел в его глазах холодный расчёт. — Если возьмём его сейчас, остальная сеть уйдёт в подполье. Мы поставили за ним наблюдение. Круглосуточное, незаметное. Пусть думает, что в безопасности. Через него мы выйдем на остальных — на информаторов на заводе, в академии, на других курьеров. А когда будем готовы — накроем всех разом, одной ночью. Как прошлый раз. Чтобы никто не успел предупредить остальных.

Я понимал логику, признавал её правильность, но терпеть мысль о том, что вражеский агент спокойно живёт в Туле, собирая информацию о моих изобретениях, было почти невыносимо.

— Сколько времени вам нужно?

— Месяц, может два, — ответил Иван Дмитриевич, закрывая блокнот. — Нужно проследить все его контакты, выявить информаторов на заводе и в академии, установить всю цепочку передачи информации. Это кропотливая работа, Егор Андреевич. Одна ошибка, одна спешка — и вся сеть исчезнет, как дым. А потом придётся начинать сначала, с ещё более осторожными противниками.

Я встал, прошёлся по кабинету, пытаясь совладать с нетерпением:

— Хорошо. Действуйте по своему плану. Но держите меня в курсе каждого значимого шага.

— Разумеется, — он поднялся, поправил мундир. — А пока продолжайте работать как обычно. Не подавайте виду, что знаете о слежке. Чем естественнее вы себя ведёте, тем спокойнее противник. Любое изменение в вашем поведении может их насторожить.

После его ухода я долго не мог сосредоточиться на работе. Мысль о том, что среди моих людей — на заводе, в академии — могут быть предатели, работающие на врага, не давала покоя. Кто они? Рабочий, которого я учил пользоваться новым станком? Студент, которому я объяснял принципы электричества? Управляющий, с которым обсуждал планы производства?

Захар, видя моё состояние, подошёл ближе:

— Барин, не терзайте себя. Иван Дмитриевич — опытный человек. Он их вычислит. Всех до единого.

— Знаю, — вздохнул я, глядя в пламя камина. — Просто неприятно осознавать, что приходится подозревать всех вокруг. Что нельзя никому полностью доверять.

— Война есть война, — философски заметил Захар, и в его голосе прозвучала мудрость старого солдата. — Даже если пушки пока молчат, битва уже идёт. Битва умов, хитрости, обмана. Вы в ней не хуже любого генерала. Может, даже лучше — у вас оружие такое, что генералам и не снилось.

Я посмотрел на него:

— Захар, а ты никогда не жалел, что связался со мной? Мог бы спокойно служить в гвардии, получать жалование, или быть на заслуженном отдыхе, не лезть во все эти интриги.

Он усмехнулся:

— Барин, в гвардии скучно. Караулы, парады, муштра. Одно и то же, день за днём. А с вами — жизнь интересная. Каждый день что-то новое. То французов ловим, то чертежи фальшивые рисуем, то консервы для армии делаем. Весело, одним словом. И главное — дело правое. Мы для России стараемся, а не просто ради денег или славы.

Я не удержался и рассмеялся, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Захар умел разрядить обстановку в самый нужный момент, найти правильные слова.

Следующие недели прошли в напряжённом ожидании, но я старался вести себя естественно, как и велел Иван Дмитриевич. Работал над консервным производством — Фома присылал восторженные письма об успехах, образцы становились всё лучше. Координировал работу студентов над телеграфом — они уже протянули линию на полкилометра и успешно передавали сообщения. Принимал отчёты с завода о производстве штуцеров — темпы росли, качество держалось на высоте.

Иван Дмитриевич приходил редко, но каждый раз приносил новости. Вычислен ещё один информатор — слесарь на заводе, задолжавший крупную сумму в карты и завербованный через долг. Перехвачено письмо от посредника в Москву — зашифрованное, но расшифрованное специалистами тайной канцелярии. В нём содержались общие сведения о производстве штуцеров, но без технических подробностей.

— Это хороший знак, — сказал Иван Дмитриевич, показывая мне копию расшифровки. — Значит, до настоящих секретов они пока не добрались. Довольствуются крохами — количество произведённого оружия, примерные сроки поставок. Это ценная информация для планирования войны, но не критичная. Фальшивые чертежи их отвлекают.

— А как насчёт самих чертежей? — спросил я. — Они уже пытались их использовать?

— Пока не знаю, — признался он, и в его голосе прозвучало разочарование. — Информация идёт через несколько звеньев, прежде чем достигает Парижа или Вены. Может пройти несколько месяцев, прежде чем они попытаются воспроизвести технологию и обнаружат подвох. Но я надеюсь, что когда это произойдёт, мы узнаем об этом через наших агентов в Европе.

Я кивнул, хотя ожидание было мучительным. Хотелось немедленных результатов, быстрой победы. Но шпионская война, как оказалось, требовала терпения не меньше, чем разработка новой технологии.

В конце февраля Иван Дмитриевич пришёл с решающими новостями. Лицо его было серьёзным, но в глазах горел триумф:

— Готовы. Завтра ночью берём всех разом.

Я вскочил с места, чувствуя, как сердце бешено колотится:

— Всех? Вы вычислили всю сеть?

— Семь человек, — он выложил на стол список имён, и я увидел, что рука его дрожит от усталости — видимо, последние дни он почти не спал. — Борис Крылов — координатор, главарь. Два информатора на заводе — слесарь Пётр Семёнович Рогожин и управляющий складом Иван Кузьмич Ломов. Один в академии — студент Михаил Григорьев, который передавал информацию о телеграфе. Два курьера, которые возили письма в Москву — торговец тканями Василий и ямщик Степан. И один торговец, который снабжал их деньгами из-за границы — Фёдор Константинович Меньшов.

Я изучал список, и каждое имя было как удар. Студент Григорьев — тот самый тихий парень, который работал над изоляцией проводов для телеграфа, один из лучших. Рогожин — опытный слесарь, работавший на заводе больше десяти лет. Как я мог не заметить?

— Не вините себя, — словно прочитав мои мысли, сказал Иван Дмитриевич, и в его голосе прозвучало сочувствие. — Они профессионалы. Умеют скрывать свою истинную природу. Григорьев, например, действительно хороший студент, способный, с золотыми руками. Просто французы завербовали его ещё до поступления в академию, через долги его отца. Пообещали рассчитаться с долгами и ещё заплатить. Для бедной семьи это были огромные деньги.

— Что с ними будет? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Суд, — коротко ответил Иван Дмитриевич, и лицо его стало жёстким, как камень. — Военный трибунал по обвинению в государственной измене и шпионаже. Приговор очевиден — смертная казнь для главных заговорщиков, каторга для пособников. Григорьеву, возможно, смягчат из-за молодости и обстоятельств вербовки, но это будет решать суд.

Я молчал, чувствуя странную пустоту внутри. Часть меня испытывала удовлетворение от того, что угроза будет устранена, что враги наказаны. Но другая часть чувствовала тяжесть. Эти люди — враги, предатели. Но они были живыми, с семьями, с судьбами. И скоро их не станет. Кто-то останется вдовой, кто-то — сиротой.

— Это необходимо, Егор Андреевич, — мягко, но утвердительно сказал Иван Дмитриевич. — Война не за горами. Мы не можем позволить врагу получить ваши секреты. Слишком многое поставлено на карту. Каждый спасённый русский солдат стоит жизни этих предателей.

— Я понимаю, — тихо ответил я, чувствуя тяжесть ответственности. — Делайте, что должны.

На следующую ночь я не спал. Лежал в постели рядом с Машей, слушал её ровное дыхание и тихое посапывание Сашки в колыбели, но сам не мог сомкнуть глаз. Где-то там, в темноте ночной Тулы, люди Ивана Дмитриевича врывались в дома, хватали шпионов, заковывали в кандалы. Чья-то жизнь рушилась в эти минуты. Чьи-то жёны и дети узнают завтра, что их мужья и отцы — предатели, работавшие на врага.

К утру всё было кончено. Иван Дмитриевич прислал записку с коротким, но красноречивым текстом: «Операция завершена успешно. Все семеро арестованы. Сопротивления не оказали, кроме Крылова — пытался застрелиться, ранен, но жив. Изъяты документы, шифры, деньги, список контактов. Подробности при встрече.»

Я сжёг записку в камине, как он и просил, соблюдая конспирацию. Потом долго смотрел на пляшущие языки пламени, превращающие бумагу в пепел, и думал о том, какую цену приходится платить за прогресс и безопасность.

Маша проснулась, увидела меня у камина:

— Егор, что случилось? Ты не спал всю ночь?

Я обнял её, прижал к себе:

— Ничего, Машенька. Просто думал. О будущем. О том, что мы строим. О том, какой ценой всё это даётся.