Ник Тарасов – Тег #Кризис (страница 17)

Аркадий положил передо мной копию на приборную панель в его авто, где мы спонтанно встретились. Я взял лист, пробежал глазами сверху вниз, потом вернулся к середине и прочитал ещё раз. На бумаге всё выглядело солидно. Название учреждения, реквизиты, печать, подписи. Даже диагноз выглядел убедительно — длинный, медицинский, такой, который сам по себе должен вызывать уважение и желание не задавать лишних вопросов.

Я прочитал и минуты полторы молчал.

— Отец — глава департамента здравоохранения области, — сказал я наконец.

— В том и суть.

— То есть человек, у которого в подчинении все медучреждения, выдающие справки в этой области.

— Да, Артём, — Аркадий забрал бумагу, — держат людей за тупое быдло. Увы, от этого никуда не деться.

Что интересно, с одной стороны придраться было не к чему. Иванову-младшему могло стать плохо. Люди теряют сознание за рулём, это медицинский факт, и от этого бывают страшные аварии. Судя по одной только бумаге, вполне можно было построить правдоподобную картину: молодому человеку внезапно стало плохо, он потерял контроль, машина ушла с дороги, а дальше всё произошло за несколько секунд.

Вот только бумага появилась через неделю после предыдущей версии. И в ней почему-то очень аккуратно присутствовала именно та часть истории, которой до этого не было вообще.

Только человек, которому стало плохо и который отключился, не выкручивает потом руль обратно на дорогу, не уезжает с места на ходу и не жонглирует хитрожопо с разными версиями с поддержкой элитного адвоката в надежде, что какая-нибудь да сработает. Он либо остаётся лежать в машине, либо приходит в себя и вызывает скорую самому себе.

Если бы парню действительно стало плохо, он сказал бы об этом сразу. Это первое, что говорит человек: «Мне стало плохо».

Он сказал это лишь после дождичка в четверг.

Или в «четверьг», как говорила моя учительница химии в школе.

А Зыков тем временем работал.

Он именно что «работал», и в этом было самое поганое. Придраться формально было почти не к чему, каждое отдельное действие выглядело нормально и объяснимо.

Но со стороны, если присмотреться, это было похоже на тягомотину, затягивание дела. Перекладывание из пустого в порожнее. Дополнительные экспертизы, проверки, опросы, допросы. Потом дождались ответа. Потом решили проверить ещё одну версию. Бумаги двигались, люди что-то делали, сроки шли, а дело при этом словно стояло на месте.

Аркадия держали в курсе дела косвенно, насколько это было возможно, а он — меня. Пару раз я и сам наведался к Зыкову, где он традиционно пил свой кофе с коньяком. Всё тот же стол. Те же аккуратно разложенные бумаги. Та же вежливость человека, которому совершенно некуда спешить.

Не знаю, то ли они реально так всегда работали. То ли…

И сверху всё это накрылось прекрасным. Зыков ушёл на больничный. На две недели. Материал в это время никому не передавали, оставили «до выхода основного сотрудника, у остальных и так своей работы хватает».

Формально тоже всё выглядело нормально. Человек заболел. Бывает. Следователь один, нагрузка большая, коллеги заняты своими делами.

Только у меня уже накопилась привычка смотреть не на отдельные обстоятельства, а на их последовательность.

Я сидел в машине у больницы, смотрел в свой ежедневник, где всё это было расписано по датам, и некоторые пометки были подчёркнуты по два раза, и понимал, что вижу знакомую конструкцию. Меня самого этим летом ровно так же ели. Не одним ударом, а множеством формально безупречных мелочей, каждая из которых по отдельности объясняется.

Тогда меня давили через инспекции и администрацию.

А теперь то же самое делали с делом, где у моей девушки в бедре стоит спица.

Странно всё это было. И вызывало вопросы.

Наталье Борисовне я позвонил в тот же вечер, из машины. Она выслушала и сказала, что уголовное дело — не её профиль, но пару вещей она мне скажет бесплатно.

— Первое. Собирайте копии всего. Каждое постановление, каждый ответ, каждую дату, каждое процессуальное решение. Потом это ляжет в жалобу.

Я уже представлял себе эту папку. Не ту, которую можно положить в стол и забыть, а такую, где каждая дата должна была иметь своё место.

— Понял. Второе?

Она немного помолчала.

— Артём, вы должны знать заранее, чтобы потом не было сюрприза. Просто на всякий случай. За оставление места происшествия у нас с две тысячи третьего года нет уголовной статьи. Её исключили из кодекса.

— Хмм…

— Да. Раньше была двести шестьдесят пятая, теперь её нет. Само по себе оставление места ДТП — административное нарушение. Лишение прав либо административный арест. Но только если в действиях водителя нет признаков уголовного преступления.

Я помолчал.

— А здесь у нас?

— А здесь есть сама двести шестьдесят четвёртая. Если доказано, что именно нарушение правил привело к тяжкому вреду, это уже уголовное дело. И оставление места происшествия само по себе его не отменяет.

Я держал трубку и смотрел на случайное окно со включенным светом.

Человек сбивает двадцатилетнюю девушку и уезжает. Она сутками лежит на аппарате. И вот именно за то, что он уехал и не остановился, отдельно от уголовного дела ему действительно может светить лишение прав.

А вот за сам тяжкий вред уже начинается совсем другая история. История, которую подозрительно затягивал подполковник Зыков.

— Спасибо, — сказал я. — Хорошо, что предупредили.

— Так что остаётся сама двести шестьдесят четвёртая, причинение тяжкого вреда. Она есть и она работает. Вот за неё и держитесь.

Лене я рассказывал по частям.

Не потому что решил её беречь как фарфоровую. Она сама после перевода в палату сказала мне очень чётко, глядя в глаза, что если я начну её оберегать и кормить сказками, она узнает всё от родителей, а на меня обидится.

Я её знал достаточно хорошо, чтобы не сомневаться. Это было сказано не для красного словца. Если бы я действительно начал скрывать от неё происходящее, она бы просто перестала мне доверять. А доверие сейчас было едва ли не важнее любой осторожно подобранной формулировки.

Поэтому я рассказывал. Мягко, деликатно, дозированно, чтобы поменьше переживала. Но рассказывал. Без подробностей, которые ничего не меняли, и без тех вещей, которые пока нельзя было подтвердить.

Что установлен человек за рулём. Что ему девятнадцать. Что он учится в медакадемии и что его семья, где отец высокопоставленный региональный чиновник, наняла адвоката.

Я следил за её лицом, пока говорил. Она слушала молча, иногда чуть хмурилась, но вопросов не задавала.

— Он сам пришёл в самый первый раз? — спросила она.

— Пришёл спустя недели после ДТП. С крутым адвокатом.

Лена лежала и смотрела в потолок. Тополя за окном к концу ноября облетели полностью, и в палате стало заметно светлее. Раньше густая листва почти закрывала окно, теперь между голыми ветками было видно серое небо.

— А семья их что-то вразумительное говорит?

— Да, говорит. Отмазки лепят, пытаются откупиться, говоря, что могут помочь тебе в восстановлении.

Она немного помолчала, глядя куда-то выше меня.

— Помощь оказывают незамедлительно, а не когда петух в задницу клюнул и сын может оказаться в определённых местах… То есть, он отсиживался дома сразу после происшествия, где он меня сбил и бросил. Много дней. А я…

Она не договорила.

Я не ответил. Ком в горле подкатил…

— Я в это время была в реанимации, — сказала она сама. — Я на аппарате была. Пока он дома чалился на чилле, на расслабоне…

В её голосе появилась злость, но она тут же сама себя остановила.

— Лен.

— Всё, я не буду накручиваться, — она чуть-чуть двинула рукой. — Мне нельзя. Мне выздоравливать нужно.

Она помолчала, несколько раз медленно вдохнула, потом снова посмотрела на меня.

А потом сказала совершенно спокойно:

— Тём. Я просто хочу, чтобы он получил по закону. Не больше. Мне не надо, чтобы его кто-то встретил в подъезде. Я потом сама себе противна буду.

В этой фразе было что-то очень взрослое. Не доброта к нему и не попытка его простить. Просто чёткая граница, которую она для себя провела.

— Не переживай, никакой Антон Чигур его в подъезде не встретит, — сказал я. — Мы будем душными и законными. Мы его закопаем бумагами.

— Вот. Так мне нравится.