Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 48)

— Нет. За всё.

Он произнес эти два коротких слова просто, без пафоса, без великокняжеской интонации. Но я почувствовал их вес.

Я кивнул ему в ответ, чувствуя комок в горле.

— Работаем, Ваше Высочество. У нас еще очень много дел.

Суббота подкралась незаметно, как дедлайн в пятницу вечером. Весь декабрь мы жили в режиме осажденной крепости, отбиваясь от учебников и рапортов Ламздорфа, и этот вечер должен был стать нашей маленькой передышкой. Глотком чистого, нефильтрованного воздуха свободы.

Я готовил мастерскую с тщательностью, достойной мишленовского ресторана. Только вместо фуа-гра и трюфелей в моем меню были сульфаты, хлориды и чистый восторг.

На длинном верстаке, там, где обычно лежали чертежи и напильники, выстроился ряд глиняных чаш. В каждой — свой секрет. Медный купорос — синий, как летнее небо. Хлорид стронция — белый, невзрачный порошок. Борная кислота. Железные опилки, которые мы с Ефимом напилили утром из старого обруча.

— Красиво, — оценил Кузьма, заглядывая через плечо. — Как у аптекаря. Только бы не рвануло, а, герр Максим?

— Не рванет, — успокоил я его, расставляя спиртовки. — Это химия мирная.

Дверь скрипнула ровно в семь. Я ожидал увидеть одного Николая, уставшего и мрачного, как обычно по субботам. Но он пришел не один.

За его спиной, стараясь ступать неслышно, проскользнул Михаил. Младший брат, вечный хвостик, чьи глаза сейчас были круглыми от предвкушения запретного плода.

— Я взял его, — просто сказал Николай, снимая шинель. — Ему тоже тошно. Ламздорф сегодня заставил его три часа стоять в углу за то, что Миша нарисовал карикатуру на учителя французского.

Я посмотрел на мальчишку. В двенадцать лет стоять в углу три часа — это пытка, способная убить любовь к чему угодно, кроме мести.

— Правильно сделали, Ваше Высочество, — кивнул я. — Проходите, Михаил Павлович. У нас тут сегодня не урок, а… скажем так, демонстрация возможностей материи.

Я подошел к окнам и плотно закрыл ставни. Мастерская погрузилась в густую темноту.

— Смотрите, — тихо сказал я.

Я поднес лучину к первой спиртовке. Пламя занялось ровным, почти невидимым голубым светом.

— Медь, — объявил я, бросая щепотку купороса в огонь.

Вспышка была мгновенной. Огонь окрасился в глубокий, насыщенный изумрудно-зеленый цвет. Он не просто горел — он гудел, выбрасывая языки, похожие на северное сияние, запертое в банке. Тени на стенах стали зелеными, словно мы оказались в пещере горного короля.

Михаил ахнул так громко, что эхо отскочило от сводов. Он вцепился в рукав брата обеими руками, не в силах оторвать взгляд.

— Это что? — прошептал он. — Колдовство?

— Нет, Миша, — ответил Николай, не отрываясь от огня. — Это частицы меди. Они очень мелкие и так отдают свет. Макс объяснял.

Я улыбнулся в темноте. Запомнил.

— А теперь — стронций, — я зажег вторую чашу.

Зелень сменилась багрянцем. Густым, кроваво-красным пламенем. Огонь бился в чаше, как живое сердце.

— Бор, — скомандовал я, переходя к третьей чаше.

Мастерскую залило призрачно-зеленым, мертвенным светом, от которого кожа у всех стала казаться восковой, а предметы потеряли объем.

— Жутко… — прошептал Михаил, но не отвернулся.

— А теперь — самое вкусное. Звезды.

Я взял длинным пинцетом моток тонкой стальной проволоки — той самой, что мы использовали для обмотки формы при гальванике. Рядом стояла колба, в которую мы накануне с Ефимом загнали чистый кислород, полученный электролизом.

Я раскалил кончик проволоки на спиртовке докрасна и быстро опустил его в колбу.

Эффект превзошел все ожидания. Сталь вспыхнула. Ослепительно белые искры, ярче солнца, брызнули во все стороны, ударяясь о стекло колбы и осыпаясь на дно раскаленными каплями. Это был карманный метеоритный дождь, рождение сверхновой на столе верстака.

Михаил захохотал и захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте.

— Еще! Макс, еще!

Николай улыбался. Я смотрел на него и понимал: к черту баллистику. К черту логистику и экономию овса. Вот это — эти пять минут чистого восторга — были нужнее ему, чем все мои лекции. Чтобы строить великую империю, нужно уметь удивляться. Нужно помнить, что мир не серый.

— И финал, — я отставил колбу. — Дыхание дракона.

В последней чаше лежала медная стружка. Я взял склянку с концентрированной азотной кислотой.

— Не вдыхать, — предупредил я строго. — Это не духи.

Капля упала на металл. Жидкость зашипела, забурлила, мгновенно меняя цвет на ядовито-зеленый. А вверх, клубясь и расширяясь, пополз густой, тяжелый буро-рыжий дым. «Лисий хвост», как его назовут потом химики. Он поднимался кольцами, зловещий и красивый своей хищной красотой.

— Как дракон дышит… — прошептал Михаил, провожая взглядом рыжее облако, ползущее к неплотно закрытой ставне.

Николай медленно повернулся ко мне. Лицо его в свете догорающих спиртовок было серьезным, но счастливым.

— Ты помнишь ту ночь? — спросил он тихо. — У снежной крепости? Когда мы запускали фейерверк?

— Помню, Ваше Высочество. Каждую секунду.

— Ты тогда сказал, что наука может быть красивой.

Он замолчал, глядя на остывающую чашу с медью.

— Я тогда не поверил до конца. Думал, ты меня просто утешаешь. А теперь верю. Спасибо, Макс.

Эйфория от «драконьего вечера» выветрилась быстрее, чем запах азота из мастерской. Реальность, в лице Карла Ивановича, постучалась в дверь уже на следующее утро.

Управляющий выглядел так, словно проглотил лягушку. Он мялся на пороге, теребя пуговицу сюртука, и старательно отводил глаза.

— Беда, герр Максим. Ох, беда.

— Что стряслось? — я отложил чертеж. — Опять угля не хватает?

— Хуже. Угля хоть завались. Генерал наш, Матвей Иванович… Он вчера аудиенции у Марии Федоровны добился. Личной.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ламздорф. Старый паук не дремал.

— И что? Жаловался на плохой аппетит Великих Князей?

— Кабы так! Он рапорт представил. Толстый такой, перевязанный ленточкой. «О категорическом несоответствии учебных занятий Великих Князей стандартам благонравного воспитания».

Карл Иванович понизил голос до шепота, хотя в мастерской, кроме нас, никого не было.

— Там, говорят, всё расписано. И полигон ваш, и стрельбы эти снайперские, и химия… Особенно химия. Но самое поганое — он про Михаила Павловича написал. Мол, младший брат «подвергается дурному влиянию через бесконтрольное общение с лицами низкого происхождения и сомнительной репутации».

Удар под дых. Лица низкого происхождения — это я. Ламздорф понял, что через Николая меня не достать — там щит Александра. И он ударил через младшего. Через материнский страх за «маленького Мишу».

— Мария Федоровна что? — спросил я сухо.

— Встревожена матушка. Сильно. Летнее письмо Николая Павловича её успокоило тогда, но тут… Сами понимаете. «Опасные опыты», «взрывы», «ядовитые дымы». Генерал красок не жалел. Описал все так, будто вы тут бомбы для цареубийства клепаете.

Мать. Он сыграл на самом верном инструменте. Александр далеко, он занят политикой. А Мария Федоровна здесь, и она отвечает за воспитание. И если она решит, что я угроза…

Николай пришел только через три часа.

Он был спокоен. Пугающе спокоен. Молча прошел к верстаку и сел, глядя перед собой невидящим взглядом.

— Вызывала? — спросил я, не оборачиваясь от окна.

— Да. Распрашивала. Долго.

Он помолчал.