Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 30)

— Ты слышал? «Не смею чинить препятствий»! Она дала добро! Она утерла нос Ламздорфу его же рапортом!

Я отложил инструмент и подошел ближе, протянув руку за письмом.

— Позволите? — спросил я.

Николай безропотно отдал бумагу. Я вчитался в ровные, округлые строки, написанные твердой рукой женщины, которая держала в узде Павла I и пережила дворцовый переворот. Текст был безупречен. Но мой взгляд, натренированный на поиск багов и скрытых условий в контрактах, зацепился за последний абзац.

— Читайте до конца, Николай, — сказал я, возвращая ему письмо и указывая пальцем на нижнюю часть страницы. — Вот здесь. После слов о Петре.

Николай нахмурился, перечитывая указанное место.

— «…Токмо ежели сие занятие не вредит прочим наукам и не отвращает от обязанностей, к коим ты предназначен Провидением. Помни, Николя, что корона требует головы просвещенной не токмо в ремеслах, но и в словесах, и в истории, и в законе Божьем».

Он пожал плечами.

— Ну это обычное материнское наставление. Главное — она разрешила! Мы победили!

Я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает злость на бюрократическую машину, с которой нам предстояло столкнуться.

— Нет, Ваше Высочество. Это пока не победа.

Николай перестал улыбаться.

— О чем ты?

— Ваша матушка мудра, но она дала Ламздорфу в руки заряженный пистолет. Фраза «ежели не вредит прочим наукам» — это лазейка шириной с Троицкий мост. Стоит вашей оценке по латыни или истории упасть хоть на полбалла, стоит вам зевнуть на уроке слова Божьего — и генерал тут же напишет новый рапорт. Он скажет: «Видите, Ваше Величество? Я предупреждал. Механика вредит. Мальчик тупеет. Пора закрывать лавочку». И тогда второго шанса не будет. Мастерскую опечатают, меня вышлют, а вас посадят под домашний арест с учебником грамматики.

Николай побледнел. Эйфория схлынула, уступив место суровой реальности. Он понял.

— И что делать? — спросил он тихо.

— Учиться, — жестко ответил я. — Учиться так, чтобы у Ламздорфа зубы крошились от злости, но придраться было не к чему. С сегодняшнего дня мы меняем правила. Вы даете мне слово, что будете уделять академическим наукам минимум четыре часа в день. Железно.

— Четыре часа⁈ — он простонал. — Но когда же работать руками?

— Остальное время — наше. Но оценки должны быть идеальными. Я лично буду контролировать вашу успеваемость. Мы сделаем из вас отличника, Николай. Не ради знаний, а ради прикрытия. Ваши оценки — это броня нашей мастерской.

Он помолчал, глядя на письмо, которое из символа победы превратилось в боевой устав. Потом решительно кивнул.

— Договорились. Я буду учить эту проклятую латынь, даже если меня тошнить начнет от склонений. Ламздорф не получит повода.

Мы недооценили старика. Ох, как мы его недооценили.

Генерал Матвей Иванович Ламздорф был, конечно, садистом и солдафоном, но дураком он не был. Узнав о содержании письма (а у него, как выяснилось, уши были в каждой замочной скважине), он не стал устраивать публичных сцен или спорить с волей Императрицы. Он поступил хитрее и подлее.

Он просто переписал расписание.

На следующее утро Карл Иванович показал нам новый график занятий Великого Князя. Управляющий выглядел так, словно принес похоронку на близкого родственника.

— Герр Максим, — пробормотал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Генерал изволил… уплотнить график. Для большей эффективности, так сказать.

Я взял лист. Пробежал глазами по колонкам.

Семь утра — подъем и латынь.

Восемь — Закон Божий.

Девять — История всеобщая.

Десять — География.

Одиннадцать — Французская словесность.

Полдень — Математика и фортификация (теория).

Час дня — Обед (тридцать минут).

Половина второго — Немецкий язык.

Три часа — Танцы и этикет.

Четыре — Строевая подготовка и фехтование.

Пять — Вечерняя молитва.

И только после пяти часов, в самом низу, мелким почерком было приписано: «Свободное время для личных занятий, ежели таковые не будут в ущерб сну и здоровью».

Это была не учеба. Это была мясорубка. Ламздорф решил взять Николая измором, загрузить его мозг и тело так, чтобы к вечеру у него не оставалось сил даже на то, чтобы доползти до кровати, не говоря уже о напильнике и гальванике.

— Он хочет его сломать, — констатировал я, комкая расписание в кулаке. — Или заставить бросить всё самому от усталости.

В тот вечер Николай пришел в мастерскую в половине шестого.

Он не вошел — ввалился. Лицо серое, под глазами залегли такие тени, что казалось, он дрался на ринге. Мундир расстегнут, волосы всклокочены. Он молча дошел до своего верстака, тяжело оперся на него руками и уставился в одну точку.

Мы с Потапом переглянулись.

Николай постоял так минуту, потом медленно потянулся к тискам, где была зажата какая-то деталь. Взял напильник. Его рука дрожала так сильно, что инструмент звякнул о металл и соскочил, прочертив уродливую царапину на полированной поверхности.

Николай вздрогнул. В его глазах блеснули злые, бессильные слезы.

— Не могу… — прохрипел он. — Руки не держат. Голова пустая…

Я мягко забрал у него напильник и положил на стол.

— Отставить, — скомандовал я тихо.

— Нет! — он вскинулся, пытаясь изобразить бодрость. — Я обещал! Мы должны…

— Вы должны спать, Ваше Высочество. В таком состоянии вы только пальцы себе отпилите или запорете заготовку. Ламздорф этого и ждет. Что вы наделаете ошибок или свалитесь с горячкой.

Я взял его за плечи, развернул к двери.

— Идите. Поешьте и спать. Завтра будет новый день.

— Но время… — он сопротивлялся вяло, как сонный ребенок. — Мы теряем время…

— Мы не теряем. Мы перегруппировываемся. Идите. Это приказ «герра инструктора».

Когда за ним закрылась дверь, я со злостью пнул табурет. Он отлетел в угол и с грохотом врезался в стену.

Ламздорф объявил войну на истощение. Старая прусская тактика: осада. Перекрыть кислород, лишить ресурсов (в данном случае — сил и времени) и ждать, пока крепость выбросит белый флаг.

Ну уж нет.

Я сел за стол и придвинул к себе свечу.

Традиционные методы тут не сработают. Если мы будем пытаться впихнуть невпихуемое в эти жалкие вечерние часы, мы проиграем. Николай быстро сгорит.

Мне нужно было изменить сам подход к работе.

В моем времени в IT-индустрии, когда дедлайны горели синим пламенем, а команда валилась с ног, мы переходили на Agile. Короткие спринты. Максимальная концентрация на главном. Отсечение всего лишнего.

Здесь, в девятнадцатом веке, образование строилось по принципу: долго, нудно и последовательно. Сначала ты три года учишь теорию, потом год точишь кубы, и только потом тебе дают сделать что-то полезное.

У нас не было трех лет.

Я взял чистый лист и начал расписывать новый план.