Ник Тарасов – Дикое поле (страница 39)

— Подорвали? — спросил фон Визин, встречая нас у ворот.

— Полетели к шайтану вместе с пушками, — ухмыльнулся я. — Половина обоза точно сгорела. Лошадей много побилось и разбежалось. Пороховой запас противника значительно подорван или полностью. Затрудняюсь точно сказать. Артиллерия, полагаю, выведена из строя или серьёзно повреждена.

— Добро! — ротмистр хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — Это дает нам шанс. Без пороха и пушек они на стены не полезут так резво. Придется им ждать подвоза или идти на приступ с лестницами. А это уже другой разговор.

Тихон Петрович подошёл ко мне и крепко обнял. Орловский жевал губы, явно не зная, как реагировать на успех того, кого он так старательно «топил».

К вечеру того же дня пришла еще одна отличная весть. С юга показалась пыль.

— Максим Трофимович идет! — закричал часовой.

Вернулась сотня Максима. Измотанные бешеным галопом, кони в мыле, люди серые от пыли, но пришли. Еще сотня сабель. Острог загудел. Теперь нас было более трёх сотен. Плюс ежи. Плюс урон в артиллерии у врага.

Мы продолжали готовиться и в этот день, и на следующий. Ежи рассыпали на подступах — в высокой траве, перед рвом, на тропах. Стены укрепили мешками с землей и мокрыми шкурами. Котлы со смолой и кипятком дымились на стенах.

На следующий день ночью они пришли. И мы их ждали.

Глава 16

День Икс. Ночь упала на степь душным пуховым одеялом. Сверху на нас смотрели мириады звёзд, холодные и равнодушные, как судьи, уже вынесшие приговор. А внизу, за чернотой частокола, лежала бездна. Прямо как та самая бездна из одноимённого фильма Джеймса Кэмерона.

Однако, вся эта безмятежная тишина была обманчивой. Казалось, её можно наматывать на палец, как патоку. Но это была не та благословенная тишина, когда всё спит. Это была пауза перед ударом. Степь затаила дыхание, словно хищник перед прыжком.

Я стоял на боевом ходу стены, прижавшись плечом к шершавому бревну. Рядом размеренно дышал сотник Тихон Петрович. Его всё ещё держала слабость после болезни — возраст брал своё, и силы возвращались медленно. Но старый волк стоял прямо, горделиво, опираясь на саблю, и только испарина на лбу выдавала, чего ему это стоило.

— Слышишь, Семён? — хрипло спросил он, не поворачивая головы.

— Не слышу, батько. Чувствую.

И это была правда. Звука ещё не было. Но вибрация уже пошла. Она поднималась от земли через подошвы сапог, мелкая, противная дрожь, от которой ныли зубы. Сотни копыт. Сотни ног. Далеко не тысяча, благодаря нашей диверсии. Но всё ещё огромная масса плоти и железа накатывала на нас из темноты, как цунами. Земля гудела, передавая весть быстрее воздуха.

Дозорные не кричали. Мы заранее оговорили: никаких воплей «Едут!», чтобы не сеять панику раньше времени и не давать врагу ориентиры. Сигналы передавали касанием, коротким свистом, движением факела за заслонкой. Напряжение сгустилось настолько, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на ржаной хлеб вместо масла.

— Сейчас начнётся, — прошептал я, чувствуя, как сердце разгоняется до ритма рейв-трека. — Тестовый запуск проекта «Мясорубка».

Первый контакт произошел не глазами. Уши приняли удар первыми.

Сначала из темноты донесся нарастающий гул, похожий на шум приближающегося поезда. А потом этот гул взорвался многоголосым воем, от которого кровь стыла в жилах.

— Хайди! Хайди-и-и!

Боевой клич тысяч глоток ударил в стены. И тут же, перекрывая человеческий крик, раздалось другое — жуткое, визжащее ржание сотен лошадей.

— Сработало! — выдохнул я, и губы сами растянулись в злую, хищную улыбку.

Мои ежи. Мои милые, колючие вложения.

Передовая конница турок — скорее всего, те самые бешеные дели или спаги, посланные прощупать нас с ходу, на кураже — влетела в высокую траву на полном галопе. Они не видели в темноте разбросанного железа — да у них и в принципе не возникло мысли о такой ловушке. Как в японском языке: о существовании некоторых слов ты даже не догадываешься — а они есть. Турки думали, что перед ними чистое поле для разгона.

Зря.

Звук был страшный. Хруст ломающихся костей, вопли людей, вылетающих из сёдел, и этот невыносимый визг раненых животных. Передний край атаки просто скосило, как косой. Кони падали, кувыркались через голову, ломая ноги и шеи, задние налетали на передних, создавая кучу-малу. И, вероятно, с обилием крови, хотя в темноте издалека, лишь с лунным светом, этого было не разглядеть. Строй смешался в мгновение ока, превратившись в барахтающийся клубок боли и ярости.

Я испытал мрачное, почти физическое удовлетворение проектного менеджера, чей рискованный план сработал на все сто процентов. Эффект превзошёл ожидания. Мы остановили кавалерийский натиск, даже не сделав ни одного выстрела.

— Внимание! — разнёсся спокойный, уверенный бас ротмистра фон Визина.

Он стоял на наугольной башне и вглядывался в темноту. Немец был холоден, как айсберг. Немецкое хладнокровие и русское отчество… Кстати, как же так получилось? Всё оказалось просто: через пару дней после прибытия рейтар я узнал, что фон Визин сознательно принял православие и полностью вошёл в русскую именословную систему.

Карл Иванович тоже не видел врага отчётливо, но он слышал его агонию и прекрасно понимал дистанцию.

— Карабины — готовь!

Тихон Петрович продублировал команду.

Вдоль стены лязгнуло железо. Рейтары и наши казаки с пищалями вскинули стволы.

— Осветить цель! — скомандовал ротмистр.

По его приказу со стены вниз, в ров, на вал и перед ним полетели факелы и смоляные бочонки, заготовленные заранее. Они упали, озаряя объёмное пространство дрожащим оранжевым светом.

Картина, которая открылась нам, была достойна кисти Босха.

Сотни лошадей и людей бились в траве. Те, кто пытался встать, снова наступали на шипы и падали. Задние ряды, не успев затормозить, врезались в эту живую баррикаду. Это был хаос. Идеальная мишень.

— Огонь! — рявкнул фон Визин.

Стена плюнула огнём и дымом. Грохот слитного залпа сотни карабинов и пищалей ударил по ушам. Дым мгновенно застилал обзор, едкий запах горелого пороха забил ноздри.

Внизу, в освещённой территории, всё смешалось. Пули входили в эту копошащуюся массу с чавкающим звуком, пробивали кольчуги, ткани, плоть. Крики усилились, переходя в сплошной стон.

— Перезаряжай! Живее, шельмы! — орали десятники казакам.

Турки, надо отдать им должное, были воинами выученными. Поняв, что конная атака захлебнулась в собственной крови, что фактор внезапности утерян, а мобильность равна нулю, они мгновенно перестроились.

— Пешими пошли! — крикнул молодой казак, перезаряжая свою пищаль трясущимися руками.

Я пригляделся сквозь разрывы дыма.

Те, кто уцелел в первой волне, спешивались. Они использовали тела убитых лошадей как укрытия, как брустверы, прячась за ними от нашего огня. А из темноты, из-за спин конницы, уже накатывала серая волна пехоты. Янычары.

Я ждал главного звука. Звука, которого боялся больше всего. Грохота тяжёлых осадных орудий.

Но его не было.

Прошла минута, другая. Турки лезли вперёд, пытаясь преодолевать ров с помощью приспособлений. Точнее, одни лезли, сооружая быстрые переходы, другие — прикрывали огнём сзади, стреляя по стене. Но пушки их молчали.

— Не стреляют, батя! — заорал мне в ухо Бугай, который стоял рядом с огромным камнем в руках, готовясь сбросить его вниз. — Пушки их молчат!

— Точно подорвали всё! Сломали их полностью! — я ударил кулаком по бревну. — Сработала диверсия! Нет у них работоспособной артиллерии!

Это был наш шанс. Единственный. Если бы они сейчас дали залп ядрами по нашим гнилым стенам, мы бы посыпались. Но теперь им придётся грызть нас зубами.

— Лестницы! — закричал Тихон Петрович, указывая саблей. — Уже крючья тащат!

В свете факелов я увидел, как длинные штурмовые лестницы плывут над головами янычар, словно лодки над волнами. Они шли на приступ нашей крепости старым добрым способом — через стену.

Начался активный перекрёстный огонь — настоящий свинцовый дождь с обеих сторон.

Воздух загудел, засвистел. Стрелы их лучников стучали по частоколу острога, как град по жестяной крыше — тук-тук-тук-тук! Пули щепили дерево, выбивая острую крошку.

— Верх — пригнуться! — орал я, прижимаясь к настилу. — Бойницы — не высовываться! Стрелять по готовности!

Тихон Петрович, мой названый отец и командир, в этом аду преобразился. Болезнь словно полностью отступила, испугавшись драки. Он ходил вдоль боевого хода, не пригибаясь, раздавал подзатыльники замешкавшимся, подбадривал молодых. Его голос, хриплый, но властный, перекрывал грохот выстрелов.

— Держись, сынки! Не робей! Они тоже смертные! Бей по белым шапкам!

Глядя на него, казаки — даже те, кто, казалось бы, ещё вчера дристал дальше, чем видел — скалили зубы и стреляли злее, точнее. Он был стержнем. Он был настоящим.

А где-то там, в глубине острога, в самой дальней и укреплённой избе, сидел наказной атаман Филипп Карлович Орловский. Заперся с личной охраной во главе с Андреем, забаррикадировал дверь и, наверное, молился, чтобы его не нашли.

Этот контраст — ослабленный сотник в возрасте на стене под пулями и здоровый, лощёный барин в «бункере» — бил по нервам сильнее любой агитации. Я видел ярость в глазах бойцов. Ярость правильную, боевую.

— Смотри, пёс московский, как мы умираем! — прохрипел рядом Степан в сторону избы Орловского, сплёвывая чёрную от пороха слюну и нажимая на спуск.