Ник Тарасов – Дикое поле (страница 31)

Я почувствовал, как напряглась спина. Значит, мой «провал» в глазах Орловского внезапно стал аргументом в докладе высшему турецкому командованию. Ирония судьбы.

— И капудан-паша осерчал, — продолжил Орловский. — Гневался сильно. Сказал, что негоже Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох».

— Блох⁈ — возмущённо выдохнул Митяй. — Это мы-то блохи⁈

— Для них — да, — жёстко оборвал его Филипп Карлович. — Но блохи, которые разносят заразу непокорности. И потому принято решение. Не грабить нас. Не пугать.

Он сделал паузу, давая словам набрать вес.

— Отправлен карательный корпус. Целый корпус, казаки. Не башибузуки, не наёмники. Регулярные части. Янычары. Артиллерия. Их задача проста и страшна. В приказе сказано: «Выжечь гнездо, сравнять с землёй стены, а головы неверных сложить в пирамиду в назидание остальным».

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец — гулко и страшно.

Карательный корпус.

В моём мозгу мгновенно включился калькулятор. Корпус — это тысячи, наверное. У нас сейчас — сотня. Плюс не слишком прочные стены. Плюс отсутствие тяжёлого вооружения. Это не бой. Это зачистка. Дератизация.

— Это будет война на уничтожение, — тихо произнёс Тихон Петрович, и лицо его стало серым, как пепел.

— Именно, — кивнул Орловский. — Они идут за нашей смертью. Полная зачистка территории.

Он убрал руку с карты.

— Пластун сказал, что передовые разъезды уже прощупывают броды. Основные силы подойдут… — он сглотнул, — … через полторы недели, может, две. У нас мало времени. Чрезвычайно мало.

Я смотрел на карту. Моя прикидка шансов по ситуации, которую я рисовал в голове последние дни, полетела к чертям. Все угрозы из графы «риски» материализовались одновременно и в максимальном масштабе. Внутренние распри, интриги, борьба за власть — всё это мгновенно обесценилось перед лицом внешнего форс-мажора.

— Сколько их? — уточняюще спросил я. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком.

Орловский посмотрел на меня. Впервые за всё время без брезгливости. С каким-то странным, почти умоляющим выражением человека, который привык управлять бумагами, но не знает, что делать, когда бумага начинает гореть у него в руках.

— Около тысячи, — выдохнул он. — С пушками.

— Тысяча… — прошептал Остап, хватаясь за голову. — Против нашей сотни… Матерь Божья…

— Мы не удержим острог, — констатировал Тихон Петрович. Но это была не паника, а трезвая оценка опытного военного. — Стены гнилые. Пушек нет. Пороха — кот наплакал. Нас просто сметут. Раздавят массой и огнём.

— Надо уходить! — взвизгнул Григорий из угла. — Надо бежать! В степь, на север! Бросить всё и уходить, пока не поздно!

— Куда бежать, дурень⁈ — рявкнул на него сотник. — Нас конница догонит за два дня в голой степи и вырежет как куропаток. А дальше — хутор. Бабы и дети. Будем биться в этих стенах!

— Стены — гроб! — не унимался Григорий. — Братская могила!

— Молчать! — Орловский ударил кулаком по столу. — Панику разводить я не позволю! Бежать… Позор какой… Срамота! Я — государев человек! Я не могу бросить порубежную крепость без боя! Меня в Москве за это повесят!

Вот оно. Его мотивация. Страх перед Москвой всё ещё был силён. Он боялся ответственности за сдачу объекта больше, чем турецких янычар.

— Но и умирать здесь я не намерен, — добавил он тише, вытирая платочком вспотевший лоб. — Нужно… нужно что-то делать. Нужно подготовиться.

Он обвёл всех нас взглядом, ища поддержки. Ища решения.

— Мы должны встретить их, — сказал он неуверенно. — Как подобает. У нас есть полторы-две недели. Мы должны укрепить всё, что можно. Собрать все припасы. Вооружить каждого, кто способен держать вилы.

— Атаман, — вступил я в разговор. — При всем уважении, вилами против янычар не повоюешь. Если это карательный корпус, у них служилая пехота, стрелковый бой, мастера осадного дела.

— И что ты предлагаешь, умник? — огрызнулся Орловский, но в его голосе я уловил надежду. Он ждал, что «тот странный парень с научным подходом» вдруг вытащит кролика из шляпы. — Сдаться? Или ты надеешься договориться со своими «друзьями», которых ты в овраге отпустил?

Даже сейчас он не удержался от шпильки. Григорий в углу злорадно хмыкнул, но тут же осёкся под грозным взглядом сотника.

— Договариваться с карателями бесполезно, — отрезал я. — Пора менять ход дел. Забыть про «инспекции нужников» и внутренние распри. Жить по военному. Поднять всё, что у нас есть.

Я подошёл к столу и ткнул пальцем в карту.

— Укрепления. Рвы углубить, дно утыкать кольями. Стены обложить мешками с землёй, мокрыми шкурами — чтобы погасить зажигательные снаряды. Воду запасти — все бочки, все ёмкости. Если нас окружат, жажда убьёт быстрее пули.

Я посмотрел на Орловского.

— И главное — люди. Прекратить травлю. Прекратить делить на «чистых» и «нечистых». Если мы сейчас не станем единым кулаком, нас размажут по брёвнам.

Орловский молчал. Он смотрел то на карту, то на меня. Его холёное лицо, привыкшее к выражению надменной скуки, сейчас исказила гримаса внутренней борьбы. Он ненавидел меня. Он презирал нас всех. Но он хотел жить.

— Приготовить острог к обороне, — наконец произнёс он, и голос его окреп. Он принял решение. Или, по крайней мере, вид, что принял. — Сотник Тихон Петрович, за оборону отвечаете вы. Распределите людей по участкам.

Тихон Петрович медленно кивнул, расправляя плечи. К нему возвращалась власть, но власть эта была с привкусом пепелища.

— Остап, Митяй и остальные — проверяйте арсеналы. Всё железо, весь свинец — в дело. Кузнецу дать помощников — и пусть молот не остывает.

Затем Орловский посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— А ты, десятник Семён… — он скривился, словно проглотил лимон. — Бери своих… «бритых». И займись тем, что ты умеешь. Лекарней. И… этой своей «химией». Спиртом, порохом. Мне докладывали, ты там какие-то смеси горючие придумываешь. Если турки полезут на стены — мне плевать, чем ты их будешь жечь. «Гигиеной» своей или адским огнем. Главное — чтобы горели, как смоляные факелы

Это был карт-бланш. Ограниченный, вынужденный, продиктованный ужасом, но карт-бланш.

— И ещё, — добавил Орловский, уже вставая, давая понять, что аудиенция окончена. — Никто не должен знать о масштабе. Пока. Скажите людям, что идут татары. Большая орда. Не надо пугать их словом «янычары» и «пушки». Паника убьёт нас раньше врага.

— Врать людям перед смертью? — глухо спросил Тихон Петрович.

— Не врать, а меру знать! — рявкнул Орловский, срываясь на фальцет. — Или вы хотите, чтобы гарнизон разбежался сегодня же ночью? Ступайте! Исполнять!

Мы вышли из избы, снова окунувшись в туман. Молчали. Каждый переваривал услышанное. Тысяча. Пушки. Янычары. Смертный приговор, отсроченный на неделю.

— Ну, Сёма, — мрачно сказал Остап, когда мы отошли подальше. — Вот и дошли до своего часа. Как думаешь, выстоим?

Я посмотрел на серые, прогнившие зубцы частокола. На людей, которые лениво бродили по двору, пиная камешки, не подозревая, что они уже мертвецы.

— Шансов около нуля, Остап, — честно ответил я. — По всем правилам военной науки нас сотрут в порошок за пару часов штурма.

— И что делать будем? — спросил Митяй, и губы у него дрожали.

Я вспомнил лицо Захара, когда тот крушил турок своим крюком. Вспомнил глаза Беллы. Вспомнил, как я закрыл сделку с собственной совестью, когда решил выживать в этом времени.

— Будем ломать правила, братцы, — сказал я, чувствуя, как внутри снова встаёт холодная, расчётливая решимость. — Если нам суждено лечь, мы утащим с собой столько этих турок, что капудан-паша в Стамбуле ещё долго будет икать от злости. Объявляй сбор. Кончились разговоры. Начинаем дело.

Глава 13

Беда, как известно, не приходит одна. Обычно она тащит за собой целый табор родственников: панику, голод и болезни.

Нам пообещали, что смерть в лице янычарского корпуса придет через две недели. Но, как часто бывает в бизнесе, если у тебя горят сроки по одному проекту, обязательно рухнет сервер в другом отделе. В нашем случае смерть решила, что график — это условность, и явилась раньше. И не в сияющих доспехах, не под грохот пушек, а тихо, подло, со скрученными кишками и запахом нечистот.

Острог накрыло.

Первые «звоночки» прозвенели еще на следующий день после совета у Орловского. На утреннем построении не хватало пяти человек. К обеду слегли десяток. К вечеру стоны из куреней стали громче, чем разговоры у костров.

Дизентерия. Кровавый понос. Животный ужас любого полевого лагеря, косивший армии эффективнее любой картечи.

Наши враги работали на внешний периметр — жгли, взрывали, рубили. А эта тварь била изнутри. Она превращала крепкого казака, способного перерубить коня пополам, в трясущийся, бледный кусок мяса, который не мог отойти от выгребной ямы дальше, чем на три метра.

Мой десяток стоял особняком. Мы мыли руки, мыли тщательно свою посуду после и непосредственно до приёма пищи. Мы строго кипятили питьевую воду. Мы брили головы, не давая приюта вшам, разносчикам другой заразы (не дизентерии). И мы, к зависти остальных, оставались на ногах — здоровые, уверенные, готовые к бою. Не абсолютно защищённые, конечно: оставались мухи и чужие вещи, с которыми всё равно иногда приходилось иметь дело. Но всё же риски были гораздо ниже, чем у основных обитателей острога.